— Гладков, что у тебя.
— Держу. Мотор трясёт, по левой пришло. Дотяну. — Голос через зубы, ровный через силу.
— В кольце держись. Не вываливайся. Идём домой кругом, потихоньку.
И я повёл круг на восток, к Волге, не разрывая его, — смещая всё кольцо к дому виток за витком, как катят тяжёлое колесо: чуть вытягивая дугу в сторону полосы и снова замыкая. Так мы и ползли, по кругу и в то же время домой, шесть машин, одна из них битая. Бензин я считал теперь не баками, а минутами: каждый виток — минута над степью и километр не к дому, а вокруг него. На стрелке стояло на обратный путь да на круг над полосой, и не больше, и я тянул кольцо к дому быстрее, чем хотел бы. Второй мессер ходил ещё сверху, один, оставшись без напарника; но в одиночку лезть в шесть лбов, ползущих кольцом, он не стал — ждал, не отвалит ли кто, не развалится ли круг сам.
Никто не отвалил. Круг не развалился.
Яки пришли, когда главное было позади.
Они свалились сверху — те самые двое, что весь бой держали верх и вниз не успели: их, как выяснилось потом, связал боем третий мессер, выше и в стороне, которого мы из своего кольца и не видели. Теперь, отбившись наверху, они разогнали последнего, того, что ходил над нами, заставили его отвалить к городу, и пара Яков прошла над нашим кольцом низко, покачав крыльями.
Я разорвал круг и повёл шестёрку домой строем. Гладков тянул в середине, на трясущемся моторе, дымя по левой; я держал его под глазом до самой полосы и слушал в наушнике его короткое «идёт», «тяну», пока внизу не пошла своя степь, а за ней — Конная. Только над своей полосой я заметил, что весь час держал ручку так, что теперь не сразу разжал пальцы.
Сели в первом часу. Гладкова провели к стоянке первым. Прокопенко обошёл его машину, нашёл очередь по левой плоскости и борту, пробитый патрубок, погнутую тягу элерона — не насмерть, но в ремонт, дня на два, а то и больше: мотор, который только-только собрали, снова лез под разборку. Гладков смотрел, как старшина считает по его машине новый счёт, ковырял сапогом землю и молчал; а молчать языкастому Гладкову было тяжелее, чем летать. Завтра он опять пеший. По семёрке было пусто, по хвосту чисто — в этом бою по мне не пришло ни разу, и не потому, что я был ловчее, а потому, что шёл в кольце не один.
Вечером в журнале боевых действий я завёл строку, какой раньше не заводил: не про землю и не про зенитку — про небо. Круг спас группу: шесть машин ушли из боя с одним битым мотором, и ни одна не осталась в степи. Но круг — не дорога домой; это топтание под чужими глазами, на тающем горючем, и держится оно лишь до тех пор, пока немец не нашёл, как его ломать. Пара Яков на весь северный край, и ту в решающую минуту связали выше, — двоим не закрыть шесть растянутых горбатых, и это была не их вина, а арифметика. Я подчеркнул в разборе одну строку дважды: круг я придумал сам, ночью, и проверил днём своей шкурой и гладковским мотором, — а как водить горбатых с истребителями, чтоб не ходить кругом каждый отход, в одиночку не придумаешь. Наутро я пошёл к прикрытию.
Глава 11
«Яки»
Истребители стояли через балку от нас, на соседнем поле, — отдельный полк, своё начальство, своя война в другом этаже того же неба. Я доехал до них на той же полуторке, что возила раненых и почту, к полудню, с разбором вчерашнего боя в планшете и одним вопросом, который не решался ни в воздухе, ни на бумаге. Дорогу через балку развезло; полуторку дважды толкали из колеи всем кузовом, и я приехал в глине по колено — осень уже бралась за дороги, хоть небо пока держалось.
Поле истребителей было таким же, как наше, — те же капониры под сетями, та же раскисающая степь, та же усталость на лицах, — но машины в капонирах стояли другие: лёгкие, остроносые, без брони и без бомб, для другой работы. Они жили выше нас и быстрее. Капитана Лисицына я нашёл у землянки КП. Он был мой ровесник, может, чуть старше, сухой, с обветренным дочерна лицом и той быстротой в движениях, какая у истребителей вместо нашей штурмовой основательности: мы возим тонны и держим линию, они ловят секунды и держат высоту. В землянке КП пахло не нашей соляркой и сгоревшим тротилом, а бензином высокого сорта и ещё чем-то лёгким, эфирным, незнакомым; на гвозде у входа висел чужой шлемофон с непривычной разводкой. Поздоровался он коротко, не вставая, и карандашом поманил меня к ящикам с картой; карта у него была расчерчена не по земле, как моя, а по высотам — дуги, цифры эшелонов, время в минутах против каждой дуги. Он знал, зачем я приехал, раньше, чем я сказал.