— Вышел из захода. — Я выровнял дыхание под слова. — Воробьёв, выбей мне ту двадцатку на обочине, левее пробки, у одинокого грузовика. Прикрой остальным повтор.
Воробьёв пошёл на самоходку отдельным заходом, по обочине, эрэсами и пушкой. Грузовик с установкой занялся. Очередь снизу оборвалась. Остальные доделали тело колонны — Гладков, Бабенко и Сошников укатали его ещё по разу вдоль оси, по тому, что горело и сбивалось. Над дорогой к Дону встал длинный чёрный столб, видный от самой реки. Я держался выше, с подсвистывающей дырой и ползущей стрелкой, и собирал группу из боя.
— Сбор. Идём домой. — Я считал борта, выводя себя и других из азарта. — Доложиться по очереди. Захаров.
— Цел.
— Морозов.
— Цел, две дыры, мотор тянет.
— Гладков.
— Цел.
— Сошников.
— Цел.
— Воробьёв.
— Цел.
— Бабенко.
Бабенко ответил не сразу.
— Тут я, командир. — Голос рваный. — По мотору достали, на повторе. Дымлю. Тянет, но греется, зараза.
Он отыскался ниже и сзади, отставший, и за ним по фюзеляжу тянуло бледным дымом с маслянистым отливом. Та же двадцатка с обочины, что зацепила меня по радиатору, прошлась и по нему, только взяла глубже — по мотору, по маслосистеме. Бабенко затянул заход не хуже моего: по бегущему било сладко всем, не одному мне.
— Бабенко, отворачивай домой, через линию, не тяни над дорогой. — Я довернул семёрку к нему, под него, прикрывая, забыв на минуту про собственную утекающую воду. — Высоту разом не сбрасывай. На малом газу, сколько мотор даст. Я над тобой.
— Понял.
Мы пошли домой вдвоём отставшими — он с дымящим мотором, я с подсвистывающей плоскостью и ползущей стрелкой. Остальная группа стянулась выше, прикрывала. Пара Яков, что висела на отход, спустилась к нам над серединой пути, покачала крыльями, пристроилась сверху. Немца в воздухе не было. Отход свой он бросил без прикрытия, как бросил без зенитки. Люфтваффе в этот день держало силу не над дорогами, а где-то у себя; над колонной к Дону не встало ни одного мессера. Это была новая, непривычная тишина в небе над целью — небо, в котором за нами не охотились.
Бабенко тянул свой дымящий борт ступенями, теряя высоту понемногу, и мотор у него хватал с перебоем, кашлял, но держался. До Конной он дотянул. Сел тяжело, с прямой, на чуть длиннее обычного, и катился долго, и встал у дальнего капонира с винтом, провернувшимся напоследок и замершим. Я сел следом. Семёрка бежала по полосе ровно, но стрелка воды стояла уже у красного, и я заглушил мотор раньше, чем положено, едва свернул с полосы, — чтобы не догнать его насухую.
Прокопенко присел на корточки под правой плоскостью и долго молчал, заглядывая в пробоину снизу, против света.
— Радиатор краем взяли, Алексей Петрович, — сказал он наконец, выпрямляясь. — Воду гнали всю дорогу. Дотянули — и спасибо. Ещё б минут пять — встал бы мотор. Плоскость зашью, радиатор менять буду, тут заплатой не отделаешься. К утру не обещаю. К полудню встанет.
— Ставь к полудню. Завтра летим.
Он провёл пальцем по рваному краю дыры, примерился, потом поднял глаза на меня — снизу, от плоскости, тем своим взглядом, которым читал не машину, а лётчика.
— Затянули заход-то, — сказал он не в укор, ровно. — По радиатору так с обочины не берут, если выходишь вовремя. Это уже на третьем круге берут.
— Затянул, — сказал я. — Сладко было.
— Оно понятно. — Он сложил ветошь. — Бабенки борт хуже вашего. Мотор менять, маслосистему всю. Тот вообще на честном слове доехал.
Бабенко стоял у своей машины, бледный, и смотрел, как из-под капота техники вытягивают перебитый, в масле, движок. Он первый свой тяжёлый возврат привёз не с битвы за город, а с погони — и оттого виноватился особо, как виноватятся, когда угробили машину не от чужой силы, а от своей жадности. Я подошёл, сказал ему то, что сказал когда-то Дёмину: машину дадут другую, а вот привычку выходить вовремя надо нажить, пока есть на чём наживать. Он не ответил, только сглотнул и отвёл глаза к развороченному капоту.
Разбор вышел не такой, как всю осень. Осенью графа потерь стояла полной — дыры, угробленные машины, посечённые люди, — а напротив, в графе «ради чего», чаще пустело. Сегодня я заполнил обе. Длинная колонна, запертая у дороги к Дону, голова и хвост в огне, тело сбито в пробку, двадцатка на обочине сожжена. Полк в этот день не держал немца за горло, прижатого, окопанного, — полк гнал его, бегущего, по дороге, по которой сорок первого гнали нас. И всё-таки рядом с дырой по радиатору и менянным мотором Бабенко легла строка, которую я выводил медленно: бегущий тоже кусает. Та лёгкость, с какой бьёшь по отходящему, стачивает машину и человека не хуже зенитки у батареи — только зенитка стачивает страхом, а это азартом, и азарт опаснее, потому что не пугает, а тянет.