И ведь всё это было сказано с вечера накануне, у фонаря, когда Трофимов отдавал наряд не так, как отдавал его всю осень. По отходящим, сказал он тогда, поведя карандашом по карте, по ниткам дорог, что сходились к синей жилке Дона: немец покатился со вчерашнего, на севере прорвали, румына смяли, тылы тянутся к Дону, к переправам, дороги забиты, зенитка за отходом не поспевает; ваша работа — рвать марш, не дать ему уйти за реку в порядке. Цель не та, к какой привыкли: не зарытая батарея, не точка в городе — колонны на марше, на голом, идущие. Восьмёрку поднимаешь ты, прикрытие — пара Яков на отход, подвеска под колонну. Я слушал его и уже знал, что зарядку придётся менять, а лётчиков собирать у семёрки и объяснять с прутика, как ходить вдоль оси, — потому что так мы за осень не ходили ни разу. Гладков ещё спросил тогда про зенитку, и я ответил ему то, что нынче и проверил собой на обочине: батарейной нет, она за отходом не успела, а возимые двадцатки огрызаются с обочины отдельными точками, не заградительной стеной. Всё сходилось одно к одному.
К вечеру с КП передали новый наряд. Немец отходил к Дону, к переправам у Калача, и колонны его теперь сбивались к этим переправам, как к одной горловине. Наутро полк гнали туда — на дороги к Дону, ближе к реке, к тому узлу, к которому со всех сторон стягивался отход. Прокопенко в темноте уже отворачивал с семёрки битый радиатор, и ключ его постукивал по стоянке мерно, без спешки, — так стучат, когда машину поднимут к сроку. Над аэродромом стыла ясная морозная ночь, и низко на северо-западе, за горизонтом, где днём горела запертая нами колонна, дрожало тусклое рыжее свечение — не город, а дорога, по которой немец уходил за реку и не успевал.
Глава 17
«Калач»
Третий лётный день начался с карты, на которой две стрелы почти сошлись.
Трофимов отдал наряд у капонира, и впервые за все эти дни в его голосе не было прежней ровной деловитости — было что-то туже, собраннее, как у человека, который видит, что дело подходит к узлу.
— С севера наши идут на Калач, с юга — навстречу, к Дону, — сказал он и провёл карандашом по карте две дуги, что тянулись с разных сторон к одной синей жилке. Концы дуг почти касались. — Между ними остаётся вот это. Узко. День, может, два — и сомкнут. Немец это понял раньше нас и потёк к переправам. Всё, что он держал в излучине, теперь жмётся к мостам через Дон, у Калача. Уйдёт за реку в порядке — будет драться за рекой. Не уйдёт — сядет в мешок.
Он постучал карандашом по точке у воды.
— Ваша работа — горло. Переправы. Не дать ему перетечь за Дон. Колонны там не на марше — они встали у мостов, скучились, ждут очереди. Цель густая, какой давеча не было. Но и не дармовая. Горло немец бережёт. У переправы будет зенитка — батарейная, не та одиночная двадцатка с обочины, что вы хватали на дороге. И может встать мессер: его прикрытие к переправам подтянулось. Так что не как вчера. Вчера он бежал голый. Сегодня у воды он огрызается.
Восьмёрку я поднимал полную: свою семёрку с Захаровым справа, Морозова с Сошниковым второй парой, Гладкова с Воробьёвым третьей. Бабенко стоял у дальнего капонира без мотора — техники второй день меняли ему перебитый движок и маслосистему после погони, и борт его был ещё разобран. Четвёртой парой шли Сёмин с Паниным. Прикрытие — пара Яков, как всегда тонкое.
Захаров стоял у моей плоскости, пока я кончал с лётчиками, и молчал, как молчал всегда. Он был у меня правым с сорок первого, со Смоленщины, — я водил его дольше, чем кого бы то ни было в эскадрилье, дольше, чем жил тут вообще кто-либо из нынешних, кроме Прокопенко. За два года я привык к нему, как привыкают к собственной правой руке: не думаешь о ней, пока она на месте. В бою я знал, где он, не глядя. Он держался за мной так ровно, что мне не приходилось его искать — он был там, где должен быть, всегда. Скупой на слово, точный в заходе, без азарта и без страха напоказ.
— Горло, — сказал он, поглядев на карту через моё плечо. И всё. По-захаровски.
— Горло, — отозвался я. — Запираем съезд к мосту вдвоём. Я по голове, ты добиваешь. Только у воды не виси, Захаров. У моста зенитка стенкой стоять будет. Отстрелялся вдоль — и сразу на высоту, отверни на степь. Не у реки.
— Понял.
Оружейники снаряжали под скученную цель: сотки и осколочные на держатели, эрэсы на направляющих, лента к ВЯ набита под мягкое — по живому и небронированному, как рвали колонну вчера. Я прошёл вдоль подвески, проверил замки соток на держателях, тронул направляющие — не схватило ли инеем электрозапал за ночь. Оружейник доложил ленту, я глянул в короб: снаряд за снарядом ложился осколочно-зажигательный через бронебойно-зажигательный трассирующий, чтобы видеть, куда кладёшь. Захаров стоял у своей машины и делал то же — проверял свою подвеску сам, не доверяя глазам оружейника; я знал эту его повадку два года и за два года ни разу не видел, чтобы он сел в кабину, не пройдя руками по своим держателям. Прокопенко в последний раз прогрел семёрку, дал ей сбросить обороты, послушал и заглушил. Сложил ветошь вчетверо на крыле и постоял у мотора, пока тот не остыл под рукой, — будто грел руки в последний раз перед тем, как отдать машину в воздух. Полк собирался к узлу.