— Вижу колонну, — передал я. — Гот, на марше. Танки в теле, между ними бензин и пехота на колёсах. По броне в лоб не лезть — без толку. Бьём вдоль и по сопровождению. Я с Воробьёвым — голову колонны и бензовозы за головным. Морозов, Сошников — середину, грузовики с десантом, цистерны. Гладков, Сёмин — хвост и тягачи, чтоб подбитое не растащили. Заход вдоль колонны, по моему. Зенитка тут не как у полосы — она идёт с ними, на колёсах, бьёт на ходу и смещается. Не висеть над одним местом. Прошёл — отвалил, перестроился, зашёл снова. Пошли.
Семёрку я уложил в пологое вдоль дороги, заходя с головы. Колонна росла под носом тёмной строчкой на белом. Головной танк я пропустил — в лоб его не взять, — и подвёл прицел чуть глубже, на то, что шло за ним: длинную тёмную цистерну, бензовоз, прижавшийся к колее. Мотор под капотом тянул тяжело, в полный голос, на пределе малой высоты. Я выждал, пока цистерна подползёт под нос, и пустил первую пару эрэсов. Под крылом дважды коротко шипнуло, две дымные нитки протянулись к колее — один в борт цистерны, второй под брюхо. Вспухло сразу — не дробным разрывом груза, а тем высоким жёлто-чёрным грибом, какой даёт только бензин: цистерна разошлась огнём, плеснула горящим на снег, на колею, на тех, кто шёл рядом. Я довернул чуть и дал по грузовику следом за ней длинную, с проводкой ствола от кабины к корме, — осколочно-зажигательным по тенту, по бортам, — и грузовик клюнул носом в кювет, и с него посыпались на снег тёмные фигурки. Семёрку я бросил с набором в сторону от дороги, на отвал, не давая себе виснуть.
— Горит головной, командир! — Ковальчук с задней кабины, в полслова, через плечо. — И грузовик за ним поперёк дороги! Колонна жмётся в голове!
И с колонны ударила зенитка — не стеной, как у полосы, а вразнобой, зло и подвижно.
Самоходные двадцатки били с полугусеничных прямо с дороги, не останавливаясь, ставя над колонной не сплошную решётку, а рваные веера трасс, что мотались вместе с машинами; тяжелее, реже частила тридцатисемимиллиметровая с другой такой же платформы, и её снаряды лопались поодаль грязными хлопками, с недолётом, там, где она ловила упреждение по уходящему. Это была не пристрелянная заранее стена обвода. Это была зенитка, которая ехала вместе с целью и стреляла на ходу, — оттого и не доставала чисто, оттого и не давала встать над одним местом ни на секунду.
Воробьёв шёл вторым по голове, добил короткой очередью то, что я зажёг, и вышел из захода чисто, не качнув плоскостями, — и тут же довернул сам, не по моей команде, на вторую цистерну, что шла открыто за горящей первой, и накрыл её эрэсами. Второй костёр встал рядом с первым, и голова колонны заклинилась в собственном огне: танки впереди уже ушли, а то, что их кормило, горело поперёк дороги, и задние упёрлись в этот огонь.
Середину взяли Морозов с Сошниковым — зашли с угла, наискось к дороге. Грузовик с десантом — цель крупная, мягкая, её осколочным берёшь наверняка; Морозов положил очередь по двум подряд, и оба встали, и снег вокруг них зачернел высыпавшейся и залёгшей пехотой. Сошников бил рядом, по третьему, и я краем глаза поймал, как он не завис добивать, а ушёл с первого захода — без напоминания, сам. Гладков с Сёминым держали хвост: там тащился тягач с длинным низким прицепом, ремонтная летучка, и Гладков всадил по тягачу эрэсы так, что тот загорелся и встал, заклинив колею с хвоста. Колонна теперь стояла, зажатая своим огнём с двух концов, — и танки в её теле, которые мы в лоб не брали, оказались заперты между двумя пробками, на голой дороге, без бензина, без пехоты, без хода.
— Заход второй! — бросил я в эфир. — Колонна стоит! По танкам, в борт и корму, по гусенице! Кто над зениткой завис — ушёл, помните!
Я довернул семёрку на одну из тёмных коробчатых туш, что встала теперь неподвижно в теле колонны. В лоб я её не трогал. Я зашёл с борта, чуть сверху, на корму, где жалюзи моторного отделения и где броня тоньше, и пустил две оставшиеся пары эрэсов в этот скос между башней и кормой. Один прошёл мимо, в снег, второй сел в корму, и из-под кормовых жалюзи пыхнуло — не взрыв боекомплекта, башню не сорвало, но повалил густой чёрный дым, и танк осел, встал намертво, с заклиненным или горящим мотором. Не сожжён до детонации — обездвижен. На марше к Аксаю обездвиженный танк — это тот же сожжённый: он туда уже не дойдёт.