— Сошников, выходи! Не добивай! — Я поймал его на лишнем довороте над серединой, том самом, на котором подбило в прошлый раз Лагутина.
Он вышел. Вышел сразу, и я только выдохнул — и тут самоходная двадцатка из хвоста достала Сёмина.
Я не видел самого. Я уже тянул семёрку из второго захода, на отвал, и услышал Гладкова, резко:
— Сёмина зацепило! По плоскости, дымит!
— Сёмин, доклад! Что с машиной?
— Цел, командир! — Голос напряжённый, но ровный. — По правой плоскости дробью, тянет вправо. Мотор держит. Управление есть, тяжело.
— Уходи на восток, к дому, на бреющем. Гладков — при нём, прикрой снизу.
— Я при нём, — отозвался Гладков. — Веду.
Это была не масляная система, не мотор, как у Лагутина и Бабенко, — это была плоскость, дробь по консоли, машина тянула вбок, но летела и слушалась. Сёмин дотянет, если не поймает второго. Я оглянулся через борт: он шёл низко, кренясь на здоровое крыло, выправляясь рулём, и Гладков висел при нём ниже и сзади, прикрывая хвост.
А мой собственный мотор на этом довороте взял тяжело, с натугой, и стрелка температуры поползла к красному — туда же, куда заваливалась в прошлом вылете над полосой. Затянутый второй заход, работа на низах в мороз, доворот на корму танка — и АМ-38, который Прокопенко уже вскрывал после того раза, опять грелся, выходя за норму. Я взялся за сектор, убрал наддув, повёл семёрку ровнее, без рывков, чтобы не гнать масло. За это Прокопенко спросит с меня отдельно, и теперь, может, уже не только про мотор.
— Собрались, отходим, — передал я, оттягивая группу из-под колонны, низом, на восход, к линии.
Доклады пришли коротко, по кругу: все целы, только у Сёмина продырявлена плоскость. Сам он отозвался последним, через паузу, в которой слышно было, как тянет его машину вбок:
— Тяну. Вправо ведёт, но держу. До дома дам, командир.
Сколько уходило, столько и возвращалось — на этот раз без вынужденной, и одно это после двух предыдущих вылетов уже было удачей. Но мотор свой я вёл на полунаддуве, бережа, и Сёмин шёл с продырявленной плоскостью, кренясь.
Уже на отходе, выйдя из-под трасс, я обернулся через плечо. Колонна больше не была движущейся гадюкой. Она встала, разорванная нашим огнём в трёх местах: голова — в двух кострах бензовозов, поперёк которых уткнулись задние; середина — в выгоревших грузовиках и залёгшей по снегу пехоте; хвост — в горящем тягаче, заклинившем колею. Над всем этим поднимались столбы — высокие жёлто-чёрные от бензина, ниже и гуще чёрные от резины и моторов. И в теле этой остановленной колонны темнела моя коробчатая туша с заглохшим, дымящим из кормы мотором — один обездвиженный танк из тех полутора сотен, что Манштейн вёл на кольцо.
Один. Из полутора сотен. Возле моей заглохшей туши, у горящего бензовоза, по снегу разбегались чёрные фигурки и волокли к танку трос, цепляли за корму — растащить, освободить колею, гнать дальше. Этот они растащат. И тот, что ушёл вперёд, пока мы жгли хвост, уже катился к Аксаю, и за ним второй, и третий, целые, под полной бронёй. Я не считал свой единственный вставший танк. Я считал то, что велел Трофимов: пробку. Час, два, пока растащат горящие бензовозы, спихнут выгоревшие грузовики, перегрузят бензин из уцелевших цистерн. Час, два колонна не шла к Аксаю — и это, а не заглохший мотор в чужой корме, было сегодняшним нарядом.
Завтра она снова двинется. И таких колонн у него не одна. Зиму эту предстояло пройти заходами, по колонне в день, по бензовозу, по тягачу, по корме — и каждый отнятый час ложился в общий счёт, который сводили не мы и не сегодня.
Прокопенко считал заходящие на посадку не пальцами, а вслух, под нос, по бортовым номерам, и сбился только на сёминском — тот выкатился последним, кренясь на правую, прокатился длинно за всех и встал у самого края полосы. Восемь номеров, все назвал. Все сели.
Я поставил семёрку в капонир, заглушил — и в открытый фонарь сразу потянуло горячим, перетопленным маслом, тем же запахом, что стоял над капотом в прошлый раз. Прокопенко подошёл, не спрашивая. Лёг ладонью на капот, теперь уже касаясь, подержал, будто слушал ею что-то под кожухом, и долго ничего не говорил. Потом ушёл под правую консоль, к нижней её поверхности, где темнело свежее, мелкое, дробное — колонна и меня краем мазнула, — и оттуда, из-под крыла, спросил, сколько дырок считать, провёл по ним пальцем и вернулся к капоту.
— Опять грели, Алексей Петрович. — Складка у рта легла глубже, чем от слов. Он не сказал ни про подшипники, ни про прошлый раз, ни про то, что эрэсом по танку — потому что нечем больше; всё это он уже говорил и теперь молчал об этом. Сказал одно, тихо и не как про мотор: — Только он у вас один.