Прокопенко слез со стремянки. Шёл он негнущийся, и руки держал перед собой странно — не в карманах, не у груди, а на отлёте, будто нёс чужое. В свете жаровни я разглядел: рукавицы были не на руках, а сунуты в зубы, чтоб не мешали, а сами руки замотаны поверх кожи тряпьём — серым, в масле, в чём-то тёмном. Он подошёл к жаровне, присел над углями, но рук к ним не протянул. Подержал на отлёте, над самым жаром, и не приблизил.
— Гриша, — сказал я. — Руки.
— Руки рабочие, — сказал он. — Греть нельзя резко, отойдёт — потом не уймёшь. Тут одно: либо грей, либо работай. Я выбрал работать.
Он встал, взял со стремянки ключ — взял не пальцами, а ладонью через тряпку, прихватив, как берут раскалённое, — и полез обратно к мотору. И я понял, что тряпка на руках не от холода. Голый металл на таком морозе берёт кожу как клей: тронул ключ или гайку голой рукой — и снял с пальца кожу вместе с ней, оставил на железе. Прокопенко работал ночь напролёт мёрзлым железом, и теперь держал инструмент через тряпку не чтоб согреться, а чтоб не отдавать металлу кожу, которой на руках уже не оставалось.
Наряд Трофимов давал в землянке, где стыло немногим теплей, чем на стоянке: печурка чадила, не грея, и пар изо рта стоял над картой, которую он даже не стал разворачивать. Большую руку в перчатке он держал на сгибе локтя, отогревая, и тыкал в обрез синьки одним пальцем, выпростав его на секунду.
— По очагу. — Палец встал на точку у балки внутри обвода. — Сидят в развалинах хутора, окопались, держат узел дороги. Пехота просит подавить — пушки, миномёты, что у них там тёплое. Заодно гляньте на разгрузку: разведка видела, к Питомнику с утра шли транспортники, садились. Кто сколько поднимет?
— На сегодня, товарищ майор, считать буду не по лётчикам. — Я подышал в кулак, прежде чем доложить, потому что и у меня слова мёрзли. — По моторам, которые согласятся встать. Семёрку запускаем, с Воробьёвым. Морозов с Сошниковым — у них один пошёл, второй стоит на воздухе. Гладков пошёл, Бабенко нет, масло колом. Сёмин, Панин — греют. На старт выкатим четыре, может, пять. Не по людям — по тому, что земля сумела оживить за ночь.
— Оживляйте, — отозвался Трофимов и не прибавил «к сроку»: срок зимой ставит мороз, а не штаб.
У оружейников было своё. Я застал их за подвеской и сразу увидел, что лента идёт у них туго: осколочно-зажигательный примёрз в гнёздах, и они отдирали патрон от патрона, грели звенья дыханием и ветошью, чтоб лента легла в приёмник без закуса. Сержант-оружейник, не разгибаясь, бросил мне:
— Пушку прогрейте на земле, командир, прежде чем в бой. Смазка села. Первый выстрел непрогретая может зажевать — затвор не дошлёт. Дайте ей очередь короткую на холостом, на стоянке, пусть смазка тронется, тогда в воздухе пойдёт.
Я обошёл семёрку кругом, и в этот раз обход затянулся. Тяги управления, качалки, тросы — мёрзлый металл хрупче тёплого, на таком холоде трещина в тяге не звенит и не видна, а ломается потом, в воздухе, на нагрузке. Я взялся за элерон через перчатку и качнул его — пошёл туже летнего, с лёгкой задержкой в шарнире, будто смазка в нём тоже подмёрзла, — потом влез в кабину и повёл ручку по всем углам, не рывком, а внатяг, слушая, не хрустнет ли где тяга на пределе хода. Рули отозвались ровно, без закуса. Прокопенко, не отрываясь от мотора, проследил за мной снизу и сказал:
— Тяги я ночью все обошёл. Каждую. Целые. — И, помолчав: — Я их голой рукой обошёл, чтоб через рукавицу трещину не пропустить. Целые.
Голой рукой. Вот откуда тряпки. Он проверял тяги осязанием, без рукавиц, потому что трещину в металле ловят пальцем, а не глазом, — и оставил на мёрзлых тягах ту кожу, что у меня была теперь у него в счёте отдельной графой.
— Гриша, — сказал я тихо, чтоб не при бойцах. — Иди к санинструктору. Руки покажи. Я машину без тебя на старт выпущу, БАО доведёт.
Он выпрямился. Посмотрел на меня сверху, со стремянки, и складка у рта стояла та, что я знал с лета, только глубже.
— Не доведёт, — выговорил он ровно, без обиды. — Доведёт как умеет. А я умею иначе. На ней в бой идёте вы, не БАО. — Он отвернулся к мотору. — Руки покажу, когда полк сядет. Все сядут — покажу. Полезайте, греть будем оба: вы — мотор, я — глаза на нём.
Винт схватил с четвёртого воздуха, на остатке баллона, — и взял неровно, заходясь, как заходится застуженная грудь.
Мотор брал холодными цилиндрами вразнобой, стрелял в патрубки, дёргался, и я держал его на самых малых, не давая ни капли газа, грел, смотрел, как масло нехотя сползает со стопора и стрелка давления ползёт от нуля медленно, через силу. На таком холоде газануть с непрогретого — порвать мотор: масло не дошло до зазоров, и поршень пойдёт по сухому, схватит, как схватывает кисель руками. Я грел его дольше, чем грел даже в декабре, считая не минуты до старта, а тепло в моторе, — и Прокопенко стоял внизу у крыла, без рукавиц, в одних тряпках, и слушал бас не ухом, а ладонью на капоте, и не уходил, пока стрелка не вышла на чёрное.