Пушку я прогрел на стоянке, как велел оружейник: дал короткую на холостом перед рулением. Первый снаряд пошёл с задержкой — затвор дошёл не сразу, с натугой, смазка ещё держала, — потом второй, третий легли ровно, и я снял палец, дав смазке тронуться. На земле она тронулась. Что будет в воздухе, на тридцатиградусном встречном, я не знал.
Подняли пятерых. Семёрку, Воробьёва, Морозова с Сошниковым и Гладкова. Бабенко и Сёмин с Паниным остались на земле — у них моторы к сроку не ожили.
Очаг открылся под крылом не как цель, а как пятно мёрзлых развалин, в которое мы шли по дыму своих.
Холод в кабине стоял такой, что фонарь обмёрз изнутри инеем, и я тёр стекло рукавом, чтоб видеть землю. Руки на ручке и на секторе деревенели через перчатки; пальцы я разминал, отрывая по очереди от металла, чтоб не потерять чувство гашетки. Мотор на вводе в пологое отозвался с тем самым запозданием, что я знал за чужим выхоженным движком, только на морозе запоздание стало длиннее — холодный воздух душил его, и он добирал обороты медленно, нехотя, будто и ему стыло.
— Цель — развалины у дороги, — передал я. — Пушки и миномёты в окопах между домами. Я с Воробьёвым — по дороге и по тому, что у въезда. Морозов, Сошников — по дальнему краю, по окопам. Гладков — за мной, по дыму. Заход один и сразу выход — над целью на морозе не виснем, тут не только зенитка, тут мотор стынет на малых. Пошли.
Я повёл семёрку вниз на въезд хутора, неглубоко, придерживая угол. Развалины росли под носом серым ломом на белом. Поймал в перекрестье окоп у крайнего дома, выждал и нажал гашетку пушки — и она дала задержку. Полсекунды пустоты, затвор не дошёл с первого на встречном холоде, — и пошла, с третьего, длинной, легла в окоп осколочно-зажигательным. Я довернул, отпустил пару эрэсов по тёмной куче у дороги — на морозе и они шли иначе: уходили вяло, без привычного хлёсткого толчка в плоскость, словно холод съел им половину злости, — и тянул из захода вверх, не давая мотору сесть на малых и застыть.
Зенитка встала жидкая — котёл голодал, и снарядов у него считали, — двадцатки дали с двух точек рваными трассами, тридцатисемимиллиметровая выбросила два чёрных куста и смолкла. Не та стена, что у переправ.
— Командир, в окоп легло! — Ковальчук из задней, и голос его шёл глухо, как из-под ваты, через мороз и шлемофон. — У дороги горит! Зенитка слабо бьёт, две точки!
— Вижу. Выход рваный, не зевай сектор. — Я бросил семёрку с крена на крен, и мотор на этом взял с надсадой, давясь холодом. — Воробьёв, по моему дыму, и сразу вверх, не задерживайся!
Воробьёв свалился следом по моему дыму, разрядил эрэсы в ту же кучу, и у дороги занялось жарче. Дальний край делили Морозов и Сошников: Морозов вспорол окопную линию длинной, от края до края, а Сошников бросил рядом осколочные одной серией и тут же отвалил вверх — добивать он давно не оставался, с осенней раны, когда второй заход чуть не вышел ему последним. Замыкал Гладков — догнал нас на отвале и кинул свой груз в общий дым уже на чужом огне, не выбирая отдельной точки.
Я завёл семёрку на второй проход — короткий, без виса, по миномётной яме за крайним домом, что Ковальчук поймал глазом с задней. Навёлся, выпустил остаток эрэсов и дал длинную из пушки — на этот раз затвор взял с первого, смазка в воздухе наконец отошла от стрельбы, и ствол лёг ровно, без сбоя. В яме пыхнуло, разметало тёмное, и я вытянул вверх сразу, чувствуя, как мотор на наборе давится холодом и добирает обороты с натугой, словно бежит в гору по сыпучему. Дольше одного доворота держать его на этом холоде в бою было нельзя — он стыл на малых быстрее, чем грелся на газу, и каждая лишняя секунда над целью отнимала у него тепло, на котором он только и тянул. На разгрузку у Питомника глянул мельком, с высоты: на дальней полосе темнели туши транспортников, ползали точки, — но это была не наша сегодня цель, это завтрашняя, и я отметил её глазами и повёл группу прочь, пока моторы не выстудились на малых.
Сколько подняли, столько и привёл, — пять ушли, пять возвращались, и это в тот день была вся графа: без подбитых, без вынужденных, без дымного хвоста сбоку. Мороз не дал нам потерять никого над целью; он считал своё на земле.