Я опустил нос семёрки на ближнюю разгрузку, пологим, чтобы видеть цель до самого пуска. Горбатый Ju 52 рос под носом серой гофрированной тушей; у него под брюхом стыли сани, ящики, согнутые фигуры. Поймал в перекрестье корень крыла, где у него баки, выждал, пока туша подползёт под капот, и пустил пару эрэсов, а следом, не отпуская гашетки, положил длинную из пушки — осколочно-зажигательным, по центроплану и по тем, кто застыл под ним. Реактивные легли в гофрированный борт, и борт вспух от центроплана наружу, и пошёл чёрным, жирным, бензиновым, опадая на крыло. Я довернул через сани, прокатил по ним и по согнутым фигурам остатком очереди и тянул вверх, ломая выход вправо.
Воробьёв свалился следом, по соседнему борту, влепил пару эрэсов под центроплан, и второй Ju 52 занялся. Краем глаза, на выходе, я успел разглядеть остальную восьмёрку. Морозов с Сошниковым валились на дальнюю стоянку, где Ju 52 стояли под лыжами в ряд, носами в одну сторону: Морозов всадил реактивные в крайний борт, Сошников рядом накрыл осколочным по тем, кто бежал от бортов к щелям, и отвернул сразу, не довернув добивать, — этой повадке его осень научила, не я. Сёмин с Паниным навалились на край поля, где у заправщиков и грузовиков стыло горючее: у Панина под крылом полыхнуло низкое, чадное — занялся не бензин в баке, а бочки, разложенные у машины, и от них пошло по снегу растёкшимся огнём.
— Командир, бьют со всех сторон! — Ковальчук кричал из задней кабины, перекрывая мотор. — Кольцо! Кусты на выходе, прямо где идём!
— Вижу. Виляй за мной, не зевай сектор!
Над полосой стояла каша. Снизу к нам тянулись светящиеся строчки двадцаток, со всех сторон, ровными нитями; чёрные кусты тридцатисемимиллиметровых вставали выше, на выходе, частые, и в одном из них тряхнуло так, что семёрку приподняло и бросило, и я поймал её ручкой. Дым от горящих бортов уже мешался с дымом разрывов, и в этом дыму ходили наши — то выскакивала из чада чья-то плоскость с красной звездой, то ныряла обратно.
Тот, что выруливал на взлёт, дал газ всеми тремя моторами и попёр по полосе на разбеге — прямо под Гладкова. Гладков завёл свою на полосу, на середину, и отпустил обе сотки в укатанную серую ленту, перед носом разбегавшегося борта. Вспухло дважды, выбросило снег и мёрзлую землю чёрными фонтанами, и в полосе встали две воронки. Разбегавшийся Ju 52 уже не мог остановиться — он влетел колесом в ближнюю, подломил стойку, клюнул носом, и его развернуло поперёк полосы, и из мотора потянуло.
— Полоса! — Бабенко сорвался на крик, дал петуха. — Попали! Один на ней лёг поперёк!
Садившийся с дальнего края шёл на эту же полосу — гружёный, на глиссаде, выпустив шасси, медленный, прямой, как мишень в тире. Он не маневрировал. Ему некуда было: под ним была земля, перед ним — перепаханная нами полоса с горящим бортом поперёк. Сёмин его и взял — не я, Сёмин, оказавшийся в ту секунду выше и сбоку. Прошёл по нему сверху пушкой, от хвоста к кабине, длинной; борт качнулся, провалился на крыло, не дотянул до полосы и пропахал брюхом снег за её краем, ломаясь.
— Сошникова зацепило! — Морозов, рвано. — По мотору!
— Сошников, доклад!
— Держу! — голос сорванный, но не паникой. — Тянет, масло гонит, высоту теряю помалу!
— Тяни на восход, на бреющем, высоту не трогай! — Сошникова я выхватил взглядом по хвосту: он отваливал от дальней стоянки, кренясь, и за ним стелился тонкий серый дымок. — Морозов, при нём! Доведи его до переднего края, дальше не считай! Остальные — второй заход по полосе и стоянкам, и выход!
— При нём, — отозвался Морозов. — Веду на восток.
Я завёл семёрку на второй — короткий, через всё кольцо зенитки, по сгрудившимся у края полосы саням, грузовикам, бензину. Идти вторым по тому же полю, через ту же пристрелянную зенитку, было не то что первым: немец теперь знал, откуда мы валимся и куда тянем на выходе, и встречал не наугад. Я не пошёл прежним следом — зашёл с другого края, наискось, сбивая ему упреждение ещё до боевого. Гладков с Бабенко за мной добили по стоянке остатком осколочных, по тем горбам, что ещё не занялись; Воробьёв держался выше, прикрывая мне хвост от той пакости, что могла свалиться сверху, пока я внизу на цели. Взял в перекрестье тёмную кучу у заправщика, выпустил остаток эрэсов и прошёлся длинной по бензовозу — и сзади, за хвостом, ухнуло высоким, жёлто-чёрным, бензиновым столбом, и от него занялось то, что стояло рядом. Двадцатки шли уже прямо по мне — светящиеся шарики текли навстречу, по крылу, мимо фонаря, — я рванул семёрку с крена на крен, ломая немцу упреждение, вышел рвано, не по прямой.