Глава 26
«Гумрак»
Первое, что я понял в ту ночь, — что смолкло не вовремя.
С двадцатого на двадцать первое, заполночь. На дальнем краю стоянки оборвался прогрев. Не на сбросе газа, как глушат, а на полузвуке — будто зажали рот. Следом оборвался чей-то голос. И встала тишина, какой на живом аэродроме не бывает. Без лязга, без переклички, без шорканья валенок по мёрзлому. В эту тишину сверху, из чёрного, вошёл гул. Ровный, прерывистый, двухмоторный, чужой. Ходил над полем кругами и нащупывал.
Раньше он по ночам не ходил. Два года немец дрался днём, а ночь оставлял нам. У себя летал, у себя стоял, у себя спал. Эту ночь он нам не оставил.
— Воздух! Гаси! — пошло по стоянке. — Огни гаси!
Лампы под крыльями гасли разом, гасли жаровни, гас прогрев. Но не везде успели. На дальнем краю ещё тлело красным ведро с углями — кто-то грел масло. Немец это красное углядел. Гул сошёлся над тем краем, наклонился, упал. В землю ударило свистом — тонким, нарастающим. Потом кустом, три или четыре подряд, осколочными. По огням, по тому красному, что не притушили. Землю дёрнуло. По стоянке хлестнуло мёрзлым комьём, взвизгнуло железо о железо. У дальнего капонира закричали — не от боли, а чтоб подняли упавшего.
Там же забилась счетверённая зенитка. Дежурный расчёт МЗА поймал гул и бил вверх, в чёрное, короткими. Достать одиночный борт ночью четырьмя винтовочными стволами вслепую было нельзя. Расчёт это знал, но молчать было хуже, чем не достать. Трассы уходили в темноту и гасли, не добивая.
Я бежал к семёрке по памяти, спотыкаясь о мёрзлые колеи. Под валенками хрустело брошенное на бегу — инструмент, стекло разбитой лампы. И всю дорогу я нёс не страх за машину, а знание, от которого делалось тошно. Завтра он придёт опять. И послезавтра. Это не налёт. Это начало.
А днём всё было ещё как прежде — днём он нас тут не доставал.
Питомник немец отстоял четыре дня и шестнадцатого бросил. Двадцатого Трофимов положил передо мной синьку, где синим обведена была одна-единственная чёрточка во всём котле, и сказал то, что мы оба уже знали по ночной сводке: остался Гумрак. Питомник отдан, и всё, что котлу возят с воздуха, теперь садится сюда, на эту одну полосу; отсюда же вывозят раненых и штабных, кто поценнее. Последняя дверь. Захлопнуть её — и будут кидать в снег, не садясь, и подбирать в сугробах, что не разобьётся. Наряд лёг знакомый: сжечь, что на разгрузке, полосу перепахать сотками, над полем не виснуть. Шесть машин, седьмая — если Сёмин к сроку оживит.
Зенитку, сказал я, он с Питомника сюда стянул всю; на одну полосу — гуще будет. Гуще, не стал смягчать Трофимов: одну дверь держат всем зубом.
Я смотрел на синюю чёрточку и держал при себе, что дверь эта простоит ещё два дня и захлопнется сама, без нас, двадцать второго. Этого в сводке не было. По сводке я и сказал — что котлу в день нужны сотни тонн, а через одну полосу и десятков не натаскать; свалится эта — мост кончился. Трофимов поглядел на меня поверх синьки тем недолгим взглядом, каким глядел, когда я говорил ровнее, чем по сводке мог знать. Но переспрашивать не стал.
— Иди оживляй моторы, — сказал. — Погода даёт до полудня.
Семёрку Прокопенко вытащил из капонира затемно, и тряпьё на руках было намотано всё то же, поверх кожи; ключ он прихватывал через намотку, как берут горячее. Про руки мы по-прежнему молчали оба. Мотор грели с ночи под брезентом — он на запуске взял с третьего воздуха, как Прокопенко и обещал; за неделю приучил его к холоду, добор тот любил постепенный, и резко на вводе газовать было нельзя. Оружейники подвешивали то, чем по аэродрому работать сподручнее: эрэсы под обе плоскости, в люки — по две сотки да осколочные россыпью в кассеты. Сотки в укатанную середину, бросил сержант-оружейник, не разгибаясь над направляющей: воронка — он на неё не сядет, пока не зароет, а зарывать нечем, лопат в котле меньше, чем мёртвых. Осколочными — по живому, эрэсом — в крыло, там бензин.
Пушку я прогрел короткой на стоянке: первый снаряд пошёл с задержкой, второй и третий легли ровно. Качнул элероны, дал руль высоты до отбоя, проверил триммер на морозе — туго, но шёл. Сёмин свой мотор к сроку оживил, седьмого подняли. Шесть машин собрались над полем парами, и мы легли на курс внутрь обвода — к той последней чёрточке, что штаб обвёл синим один раз и больше уже не обведёт.