За мной по переправе прошёл Захаров — мой правый, молчун, бивший коротко и скупо, будто патроны были его собственные. Добил, что я поджёг, ушёл вправо. За ним — Морозов с Тихоновым, на дальнюю дорогу, по скоплению, которого мы ещё не трогали. Я держал круг и видел краем, как вторая пара отрабатывает: Морозов первым, эрэсами, Тихонов за ним, пушкой по тому, что Морозов поднял. Дорога за ними встала дымом. Отработали оба, чисто, и пошли на отворот к сбору — вправо и вверх, единственным углом, что выводил из эшелона счетверёнок. Прямо в тот коридор над переправой, который держала тридцать семь.
И на этом отвороте, уже отвалив от цели, Тихонова достала тридцать семь.
В упор я этого не видел: глаза были впереди, на своём заходе. Я услышал Морозова:
— Тихонов! — И через секунду, уже без голоса: — Тихонов горит.
Я бросил свой заход, довернул вправо. Машина Тихонова шла с правым креном вниз, за ней тянулся дым, короткий и чёрный. Она не выровнялась. На отвороте, на четырёхстах, выровняться было нечем и негде. Тихонов ушёл в землю за переправой — там, где минуту назад отработал. Парашюта не было: высоты и времени ему не осталось.
— Понял, — выдавил я в ларингофон. Слово вышло коротким, потому что длиннее не получилось бы. Я не дал себе посмотреть на тот дым за переправой второй раз. Времени не было: счетверёнки клали по кругу, тридцать семь ждала наверху, и круг надо было либо доводить, либо разрывать сейчас.
Я довёл. Последний заход — по последнему целому на дороге, пушкой, до пустых лент по носу. Когда из задней пришло «четверть», я разорвал круг и пошёл с набором вверх — из эшелона счетверёнок и под тридцать семь.
Справа в эфир вошёл Панин, коротко, без лишнего:
— По мотору взяло. Держу. Масло падает.
Его задело на выходе, когда вторая пара отрывалась, — тем же расчётом, что снял Тихонова. Одного достали насмерть, второго — по мотору. Цена за узел шла по нарастающей, и узел был ещё не весь наш.
На сборе нас было пять. Шестого не было.
— Морозов, ко мне, слева, под крыло, — сказал я. — Захаров, прими Панина, держи его, у него мотор. Бабенко — замыкающим, смотри хвост.
Строй я переложил на ходу, на отвороте от цели, потому что переложить его надо было сейчас, не на земле. Морозов остался без ведомого там же, над переправой, где Тихонов ушёл в землю, — и его пара перестала быть парой на том же отвороте. А пара в строю — не пустое место рядом. Это тот, кто смотрит тебе назад и вправо, пока ты смотришь вперёд. Без ведомого Морозов был открыт со всей правой полусферы, и я взял его под себя, ближе, чем держат пару, — чтобы его прикрывал мой стрелок и мой хвост.
Ковальчук понял это без команды. Он развернул турель вправо, в ту полусферу, что у Морозова теперь была голой, и держал её всю дорогу — не за нашим хвостом, а за его. Своего стрелка я отдал чужой машине: у неё своего не было, а взять было неоткуда.
Тридцать семь достала нас и на выходе: разрывы встали выше и сзади, по тому месту, где мы только что были. Расчёт работал до конца, по уходящим. Я провёл пятёрку низко, прижал к самой земле, под балку — ниже, чем хотелось, но под тяжёлой позицией, в её мёртвом угле, где ствол уже не опускается. Разрывы остались сзади и выше.
Панин держался. Машина его дымила тонко по правой стороне, масло уходило — я этого не видел, но слышал по докладам, коротким, через силу спокойным: «держу», «идёт», «дотяну». Захаров вёл его, как Панин вчера вёл Сёмина, чуть выше и сзади, готовый показать, куда садиться. Мотор у Панина не встал. На упавшем масле, на последних оборотах — но не встал, дотянул.
К Конной подошли в том строю, какой я сложил на отвороте: я, Морозов слева под крылом, за нами Захаров с Паниным, Бабенко сзади. Сели в начале седьмого. Панина Захаров провёл до полосы, отвалил над самым началом. На пробеге у Панина заклинило колесо — машину повело, развернуло, стащило в сторону; её сняли с полосы руками, пока не сел следующий. Сам Панин был цел. Машину — в ремонт, мотор перебирать, дня на три, если не на списание.
Шесть ушло на узел, пять село на Конную. Шестого — Тихонова — не было ни в строю, ни на стоянке.
Трофимов ждал у штабной землянки, без сводки в руках — сводку он держал в голове, цифрами думал и цифрами держал полк. Он не спросил про Тихонова. Про Тихонова он уже знал; спрашивать было нечего, кроме того, что не спрашивается.