— Окопал, — сказал он, не вставая. — Переживёт. — И, помолчав, ровно, без жалобы, глядя не на меня, а на тот дальний край, где ночью ударило: — Раньше-то они нас тут не доставали, Алексей Петрович. Это у себя летаешь, у себя и стоишь, у себя и спишь. А теперь и тут достают. — Он провёл тряпкой по лопате, медленно. — Земля под ногами была своя. А вышло — не вся.
Ответить ему так, чтобы при этом не солгать ни про эту ночь, ни про те, что были ещё впереди, мне было решительно нечем. Сказать, что больше они сюда не придут, я не мог, потому что они придут, и не один раз, и я знал это вернее, чем смел ему показать. Сказать, что в следующую ночь надо уходить в щель, я тоже не мог: он туда всё равно не пойдёт и будет стоять у этой плоскости с лопатой, пока его держат ноги. И оттого, что про эту вымороженную землю и про эти наматывающиеся одна на другую ночи я знал заведомо больше, чем он, моё молчание ложилось между нами не легче, а тяжелее любого слова, какое я мог бы сейчас подобрать.
Числа этому я больше не находил и не искал. Я просто отнял у него из-под отяжелевших рук лопату, прислонил её к стойке и опустился рядом с ним на снег — плечом к холодной стойке шасси и плечом к нему самому. И так мы вдвоём сидели и молчали, ничего друг другу не объясняя, пока над разбитым и дымившим дальним краем стоянки медленно и неохотно вставало белёсое, мёрзлое, ничего не обещающее утро.
Глава 27
«Надвое»
Двадцать шестого Трофимов разложил синьку не так, как раскладывал все эти зимние дни. Прежде он клал её передо мной целиком и тыкал карандашом в одну чёрточку — в полосу, в очаг, в балку. Теперь он положил её и провёл по обводу котла одну линию поперёк — наискось, с северо-запада на восток, через самую середину, через Мамаев и через тот завод, что синим был подписан немецкими литерами, а нашими — «Красный Октябрь».
— Сегодня под утро сомкнулись, — сказал он. — С запада наши шли к городу, от Питомника. Чуйков из города — навстречу, от Волги. Сошлись вот тут, у кургана. — Карандаш встал на середину линии и не двинулся. — Котла больше нет одного. Их теперь два.
Я смотрел на эту линию и видел не сводку, а то, чем она была: степь, перепаханная надвое, и в этой борозде — встретившиеся руки.
— Южный — это центр, Паулюс, штаб, — Трофимов вёл карандашом по нижней половине. — Северный — заводы: тракторный, «Баррикады», вот этот. — Он постучал по верхней. — Южный, считай, доходит. Сдаются ротами, батальонами, кто с белым, кто без. А вот северный ещё держится. Засел в цехах, в подвалах, и пока не вышел весь патрон — будет огрызаться. Туда и пойдёшь.
— По стыку идти нельзя, — сказал я, ведя пальцем вдоль косой черты. — Там теперь свои на своих смотрят через двести метров. Промахнёшься створом — ляжешь по нашим.
— Нельзя, — подтвердил он жёстко. — Сегодня по площади никто не бьёт. Цвет дня — две красные. Увидишь внизу ракету — это свои, руку с гашетки. Полотнища расстелют, костры разложат — где наши, обозначат. Твоё дело — пройти над стыком, глянуть, что там и как сомкнулись, доложить. А потом — вот этот узел на севере. — Карандаш ткнул в верхнюю половину, в квадрат у заводской окраины. — Тут он зениткой ещё сидит, в руинах. Заявка пехоты: давит их огнём из-под цеха, головы не поднять. Сожги ему эту точку. Шесть машин дам, седьмую если Сёмин дотянет.
Семёрку Прокопенко выкатил затемно, как выкатывал каждое из этих утр, и обложенный с ночи вал у колеса ещё не растащили — он обходил его, не задевая, будто берёг.
— Мотор держит, — сказал он, и ладонь его, обмотанная по́черневшим за зиму льном, легла на стылый капот плашмя, будто слушала. — С третьего воздуха возьмёт. Не газуйте резко на вводе. — И, не подняв глаз: — Что, кончается ихнее, Алексей Петрович?
— Надвое разрезали, Гриша, — сказал я. — Сошлись с городом у кургана. Котла теперь два.
Он постоял, перекладывая ключ из ладони в ладонь, и не поднял на меня глаз — примерял услышанное к чему-то своему, молча.