Ночью на Гумраке было тихо.
Это я понял не сразу. Я вышел из блиндажа за полночь — проверить, как замаскировали семёрку, потому что днём навык требовал её прятать, хоть прятать было уже не от кого. Над полем стоял мороз и стояли звёзды, и не было ни зарева на западе, ни качающихся чужих фонарей, ни дальнего гула, ни того ожидания серии по стоянкам, с которым полк засыпал три последние недели не разуваясь. Котёл, что полгода горел и грохотал, лежал тёмный и беззвучный, и над ним не ходил больше ночник, потому что ночнику стало неоткуда взлетать и некого выручать. Мост кончился. Я остановился у среза капонира, спиной к чужому плетню, и слушал тишину, и была она непривычной до того, что ухо само искало в ней звук и не находило.
Семёрка стояла в чужом капонире, под чехлом на турели, который мы с Ковальчуком набросили вдвоём, и капот её был голый — намотку из льна Гончаренко так и не вернул, а я так и не сказал, и за две недели голый капот стал привычен, как привыкаешь к пустому месту в строю. Я провёл по нему ладонью на ощупь, в темноте, и рука уже не искала под собой намотки, отвыкла. В нагрудном у меня лежал его кисет, рядом с тетрадкой Резникова, с кисетом Павлюченко, со всем, что скопилось там за две войсковые зимы, — и я не доставал его, и доставать было незачем: он лежал и весил, и этого было довольно.
Далеко за спиной, у Волги, куда брели сегодня колонны, небо стояло чуть светлее — там не спали, там принимали сдающуюся армию, грузили, считали, кормили чем было. На севере, в заводах, ещё сидел Штрекер и держал палец на спуске, и нас завтра, верно, пошлют туда — доламывать последний угол, как мы ламали все углы эту зиму. Но это было завтра. А этой ночью над отбитым Гумраком стояла тишина, какой над Сталинградом не стояло с лета, и в этой тишине дотлевал котёл, и кончался мост, и оставалось до конца двое суток, которые я держал при себе и не называл вслух. Я постоял ещё, пока не закоченел, и пошёл в тёплый чужой блиндаж, где на нарах спали мои, живые, по чистой половине отбитой полосы, и тишина стояла такая, что я слышал, как они дышат.
Глава 31
«Второе февраля»
Стартёр на семёрке хрипел вхолостую дважды — масло за ночь село в картере намертво, и Гончаренко отогревал его лампой, прежде чем дать третий пуск; с третьего винт и подхватил, тяжело провернувшись через мороз. Я вышел на этот хрип, ещё застёгиваясь, и по тому, как ровно мотор разошёлся на малом, понял — пойдём на север.
Трофимов пришёл к стоянкам, когда мотор уже разошёлся и держал малый газ сам. Синьки у командира под мышкой не было — в руке он мял сложенный вчетверо листок ночной сводки, по которому пришёл. Цель он назвал словами, и слов хватило: тот же заводской угол на севере, где сидел Штрекер, тот самый, что мы доламывали третью неделю по очагам. Ночью в штрекеровском секторе пехота снова легла под огонь из подвалов «Баррикад» и до рассвета не сдвинулась ни на дом; прижало её так, что с земли запросили помочь — придавить две точки в развале, пулемётную в проломе цеха и миномёт за обрушенной стеной. Не по расписанию нас поднимали. Поднимали потому, что лежавшим в снегу больше нечем было встать, и заход этот шёл не очередным в череде, а последним, чем мы успевали им пособить, пока остаток ещё огрызался.
— Шесть подымешь? — спросил Трофимов, и не глядя на пустую стоянку четвёртой пары, и не глядя на голый, без намотки, капот семёрки, — он за эти дни выучился не глядеть туда, куда нельзя.
— Шесть, — сказал я. — Дёмин седьмым, если машину Сёмина гонять не страшно.
— Бери седьмым. Гонять её надо. — Он постоял, мерил взглядом не нас, а тот север, куда мы шли, и тот восток, где принимали сдавшихся. — Придави им точку и приходи целым. Сегодня особенно — целыми приходите.
Он не сказал, почему сегодня особенно. И я не спросил. Я держал при себе число, в которое всё это сходилось, держал его так давно, что оно уже не давило, а лежало, как лежит в нагрудном кисет, — весом, к которому привык; и сегодня это число было сегодняшним, и я не называл его вслух, потому что называть было нечего: оно само шло к нам по дороге с востока, и довольно было дождаться.