— Представление на тебя, — проговорил он наконец и развернул бумагу ко мне. — В дивизию ушло ещё в январе, по показателям. Вернулось с приказом. Слушай, как тебя там сосчитали.
И он стал читать. Не поздравлял — читал, как читают сводку, ровным штабным голосом, в котором всё было сведено к числу:
— «Капитан Соколов, командир первой эскадрильи. С начала Сталинградской операции и по второе февраля сорок третьего года произвёл девяносто один боевой вылет. Лично и в составе группы штурмовал колонны на марше, артиллерийские позиции, переправы через Дон, аэродромы воздушного снабжения окружённой группировки — Питомник, Гумрак, — танковые и автоколонны деблокирующей группы у Котельникова и на Мышковой, очаги сопротивления в заводском районе. Уничтожено и повреждено…» — Тут шли цифры, и он читал их, не запинаясь, и цифры были не мои, цифры были полка, сложенного со мной в одну строку: машины, орудия, переправы, транспортники на разгрузке. — «Эскадрилья под его командованием за тот же срок произвела свыше шестисот боевых вылетов».
Он опустил бумагу.
— Шестьсот, — повторил я за ним, в пустоту блиндажа, не спрашивая.
— Шестьсот двенадцать. Я считал по журналу боевых действий, сверял с твоим. Сходится. — Трофимов вёл пальцем по строкам, не для меня, для себя, проверяя в последний раз сложенное. — Тут расписано по целям, как полагается. Колонн на марше — столько-то, артпозиций подавлено — столько-то. Переправ через Дон, по которым ты работал в ноябре, на отходе их шестой армии, — три. Аэродромы моста — Питомник, Гумрак, заходы по разгрузке и по полосе, транспортники битые в воздухе и на земле сочтены отдельной строкой.
— Котельниково там есть? — спросил я.
— Есть. Танковая колонна Манштейна у Котельникова и на Мышковой — заходы по броне и по автотранспорту. Очаги в заводском районе, в январе, по подвалам. — Он поднял глаза. — Это всё ты прошёл. Не вычитал в сводке — прошёл низом, на бреющем, под зениткой. Я тут поставил подпись, что подтверждаю, и подпись эта верная.
Он положил бумагу на карту и придавил гильзой снова, ровно, как кладут то, что не должно сдуть.
— Тебя представили к званию майора. И к Звезде. К Герою Советского Союза, Соколов.
Я молчал. Я слышал, как в печке оседает прогоревшая доска, и как за стеной блиндажа кто-то из БАО долбит мёрзлый грунт, и как идёт по моим жилам та же ровная тишина, что стояла под крылом второго февраля. Война, которую я два года держал в себе наперёд, как носят в стволе досланный патрон, и которую отработал руками за полгода, лежала теперь передо мной на чужом столе, сведённая в две колонки и в одно число — девяносто один. И за это число мне давали Звезду.
— Это лицевая сторона. — Трофимов придержал бумагу ладонью, и я понял, что он не закончил.
Он перевернул бумагу. На обороте была вторая колонка, и заполнена она была той же рукой, и шапки печатной над ней не было — это писал уже сам полк, для себя, чтобы не сбиться. Потери. Те же полгода, сведённые другой графой.
— Раз тебя считают, считать надо до конца, — продолжил он. — Чтоб ты Звезду брал, зная, на чём она стоит. Эскадрилья твоя сменилась за полгода почти вся. Слушай.
И он стал читать вторую колонку. Тем же штабным голосом, без нажима, потому что нажим тут был не нужен, число давило само:
— Тихонов. Второй пары ведомый. Сентябрь, третий день полосы. — Он помолчал ровно столько, сколько лежит между строк в журнале. — Захаров. Твой правый. Калач, ноябрь, работа по отходу к Дону. Прокопенко, старшина, механик. Январь, ночной налёт, у твоей машины. — Трофимов читал и не поднимал глаз. — Дёмин — ранен, нога, октябрь, в строй вернулся седьмым. Сёмина машина — списана, первая полоса. Машина Дёмина — списана. Собрана из двух битых. И дальше, по майскому ещё пополнению, и по осеннему, — кого ввели, кого не стало, кого подняли взамен.
Он дочитал и положил бумагу на стол лицом вниз, оборотом кверху, потерями кверху.
— Вот на чём стоит твоя Звезда, — сказал он. — Полк подняли в августе. Тех, с кем ты под Сталинград пришёл, в эскадрилье — половины нет. Койки летние пустые, зимние пустые. Звезду дают одному, а заработали её все, и большинства уже нет, чтоб её поносить. Это я тебе говорю не для того, чтоб ты от неё отказался. Это я говорю, чтоб ты её носил с тем весом, какой ей положен.
Я взял бумагу. Перевернул лицом вверх, потом снова оборотом — лицевой и потери, две колонки одного и того же полугодия. На лицевой — девяносто один вылет и шестьсот двенадцать, и тонны, и цели. На обороте — Тихонов, Захаров, Прокопенко в одну строку с числом. И между этими двумя сторонами одного листа не было зазора: одно стояло на другом, как Звезда на койках, и иначе сосчитать было нельзя.