— Понял, — сказал я. И замолчал, потому что слов, которые тут полагались бы, у меня не было, как не нашлось их второго февраля.
— Теперь о звании, — сказал Трофимов и отодвинул бумагу. — Майор — это уже не кабина одна. Майор у меня в полку — это заместитель. Штаб, планирование, приёмка пополнения, разбор за всю часть, не за одну эскадрилью. Я тебе это предлагал в сентябре, после Тихонова. Ты тогда сказал — рано.
— Сказал, — подтвердил я.
— Тогда было рано. Сейчас не рано, сейчас поздно. — Он накрыл оборот бумаги пятернёй, ту колонку, что лежала книзу, придержал, будто она могла встать. — Глянь, кто остался. Сошников молодой. Дёмин из санбата, на чужой машине. Бабенко тянет, но он ведомый, не ведущий. Тех, кто водил, у меня в полку — ты да Морозов, и всё.
— И Гладков, — сказал я.
— И Гладков. Трое. — Он не сбился. — Перелетим на запад — пришлют сырьё, как присылали в августе: налёт по полста часов, заход с третьего раза, выход в землю. Их кто-то должен встретить раньше, чем встретит их немецкая зенитка. Не я. Я командую полком, а не учу садиться. — Он смотрел на меня прямо, командир командиру. — Майора и Звезду тебе дают за твою кабину. А мне ты нужен не за кабину. Мне ты нужен, чтоб у меня к лету было кому водить пары. Зам по лётной — это оно и есть.
Я слышал в этом старый разговор — тот, что начался в сентябре над пустой стоянкой второй пары и который я тогда закрыл одним словом. Закрыл, а он вернулся, как возвращается всё, что не выплачено до конца. И в этот раз он был прав, и я это видел; правда была не в звании, правда была в том, что водить и вправду стало некому.
— Сырьё учат не за столом, — ответил я. — Сырьё учат в строю: ведущий ведёт, ведомый смотрит и живёт. Я Сошникова не разбором вырастил.
— Знаю, чем вырастил.
— Тогда знаешь и моё условие. — Я положил руку на свёрнутую карту, на тот её край, где была степь к западу. — Зам по лётной — беру. Но летающий зам. Который сам поднимает машину, сам приводит молодняк назад и сам хоронит, если не привёл, — а не считает их потом по чужому докладу.
Он молчал.
— Дай мне майора, дай Звезду, — договорил я тише. — А строй оставь. На том возьму. На другом — нет.
Трофимов не ответил сразу. В печке догорело, и в блиндаже стало темнее на один уголёк. Он опустил глаза на лежавшую оборотом кверху бумагу, тронул её край пальцем, выровнял под гильзой, как выравнивал весь разговор, и не поднимал глаз дольше, чем поднял бы, если б ответ у него уже был готов.
— Условие, — сказал он наконец.
— Условие, — сказал я.
— На своих условиях берёшь Звезду. — В голосе у него не было ни укора, ни усмешки — была усталость командира, который полгода терял людей и которому один из оставшихся ставит условие, и командир видит, что условие верное. — Ладно. Летающий зам. Я наверх так и подам: оставить за лётной работой, к строю не запрещать. Майор Соколов, заместитель командира полка по лётной части. С эскадрильи снимешься, как введу нового комэска, — но в воздух будешь ходить, пока я командую. Идёт?
— Идёт.
Он встал, обошёл стол и подал мне руку — не как командир подчинённому, а как один летавший другому.
— Поздравляю, майор. — Он не отпустил руки сразу. — Заработал. И Звезду заработал, и условие своё заработал — потому что прав. Иди к машинам. Приказ объявлю перед строем, как положено, а это — между нами.
К стоянкам я шёл через мёртвое поле, мимо чужих капониров и засыпанных снегом остовов транспортников, которые мы полгода ловили в воздухе, а теперь они стояли тут рядами, и снег насыпался им в открытые грузовые люки.
Семёрка стояла в дальнем чужом капонире, том, что Гончаренко выбрал ей за тепло. Капот у неё был голый — той льняной обмотки, что Прокопенко вёл по картеру внахлёст и сам пропитывал на ладони отработкой, чтоб не дубела на морозе, никто так и не вернул, и Гончаренко, принявший машину из БАО, мотать её по-своему не стал, а решил, что и так греется, мороз отходит. Рука моя за эти недели отвыкла искать под собой на капоте знакомый чёрный валик, отвыкла так же, как отвыкла и на сборе называть правым ведомым того, кого справа уже полгода не было.
Гончаренко возился у консоли — той, с двумя заплатами в одно место, что битая зенитка любила метить, как дятел одно дерево. Он услышал меня, разогнулся, сунул отвёртку рукоятью вниз в нагрудный карман комбинезона.
— Готова на завтра? — спросил я.
— Готова, командир. Масло слил на ночь в бак с подогревом, поутру залью тёплое — стылое в картере не провернёшь стартёром, а с подогретого мотор схватит сразу. — Он постучал костяшкой по консоли, у самого шва. — Заплату тут перебрал, старую сорвало по краю на последнем вылете, подложил дюраль с того хейнкеля, что у дальнего капонира гниёт, — чужой, а годный. Тяги прошёл, элерон ходит чисто, рули на ручке мягкие — отдачу сам поймаешь, как сядешь. Эрэсные балки разобрал, контакты на пускачах сухие — на морозе влага в разъёме льдом прихватывает, эрэс с балки может не сойти, так я их насухо протёр и смазкой прошёлся. — Он перевернул ладонь к формуляру, что лежал в чехле на крыле. — Распишись за вчерашнее, я ремонт зачёл.