По бокам мичуринского сада располагался передовой огород. Из иссиня-черной жирной земли прямо на глазах, как в научно-популярных фильмах при ускоренной съемке, лезли первые сердцевидные листики редиски, разворачивался нежный салат, кудрявилась петрушка. Над грядками, нагретыми солнцем, дрожало марево — мираж над миражом.
Бравурные хоры в волшебный сад не долетали, сидеть бы и сидеть на скамейке, под теплыми лучами. От долгой ходьбы гудели ноги, одолевала дремота. Но нет — раз уж я туг, то непременно тянула маму в павильон «Цветоводство».
Сейчас цветами никого не удивишь, а тогда это было, пожалуй, единственное место в Москве, куда специально ездили, чтобы на них посмотреть. В стеклянный павильон, похожий на флакон из-под духов, доставлялись цветы из всех республик — цветы-эстонцы, цветы-грузины, цветы-украинцы. Они оставались всегда свежими, как будто их срезали и поставили в воду только что — на ВДНХ, в этом мире социалистической мечты, увядания не существовало.
Я двигалась от одного стенда к другому и осторожно нюхала все, что оказывалось доступно моему росту и, следовательно, носу. Вот розы из Туркмении — огромные, почти черные в середине, винно-бордо-вые по краям. Розы с Украины — с круглыми головками и туго закрученными лепестками, как кочанчики капусты. Розы из Прибалтики — с узким цветком-бутоном на длинном стебле. Считается, что тюльпаны не пахнут, но я улавливала горьковатый аромат, исходивший из самой глубины, от черных тычинок. У некоторых сортов нарциссов внутри белых лепестков росли вытянутые трубочкой желтые — средоточие запаха. Махровые, чуть клонящиеся под собственной тяжестью, не пахли совсем или были недоступны моему обонянию. Зато гиацинты не надо было нюхать вовсе — их коротконогие плотные кисти: белые, розовые, лиловые — сами распространяли очень сильный аромат.
Кроме цветочного маршрута существовал еще один — животноводческий. Оба за одну прогулку было не одолеть. К цветам от входа левее, к свиньям правее. Свинарник, где обитали свиньи-рекордсменки был, естественно, образцово-показательный. Кроме ВДНХ, я увидела такой много лет спустя в специальном колхозе, куда возили иностранные делегации, дабы продемонстрировать достижения социализма.
Свиньи на выставке жили с полным комфортом. У каждой — свой стерильный загон и, вероятно, собственная ванная, настолько они были чисто вымыты. На загородке — табличка со всеми данными обитательницы, ни дать, ни взять паспорт. Разве что фамилии не было. А так, все, как у людей: дата рождения, место рождения. Вместо национальности — порода.
Мою любимую свинью звали Дездемона. По тем временам — разгар холодной войны, когда все заграничное предавалось анафеме — имя шекспировской героини было безусловно идеологически вредным и враждебным социализму. Как такое допустили, ума не приложу. А, может быть, наоборот, тут крылся пропагандистский выпад: вот, мол, выкусите господа-империалисты, только свиньям ваши басурманские имена и подходят.
Дездемоне, впрочем, было не до сталинской политики. Она возлежала на толстом слое соломы, розовая, безмятежная, подставив брюхо несметному количеству сосущих молоко поросят. Когда Дездемоне надоедало лежать, она поднималась и приваливалась боком к ограде. Удостоверившись, что строгих свинарок в накрахмаленных халатах поблизости нет, я осмеливалась украдкой протянуть руку между рейками и погладить свинью по спине. Казалось, я провожу ладонью по платяной щетке. Дездемона жмурилась. Ресницы у нее были белые, длинные — уж не заколдованная ли она принцесса…
По соседству со свинарником находился коровник. С его обитательницами отношения никак не завязывались, даже с Лаймой, коровой из Латвии, названной, как я думаю, в честь знаменитой кондитерской фабрики: шкура у нее была шоколадного цвета. С этой коровой я всегда здоровалась по-латышски. При слове «Sveiki!» она поводила ухом. Но дальше этого дело не шло, к ограде она никогда не подходила.
Я вовсе не собираюсь обвинять коров в высокомерии. Все дело во мне, в моем противоречивом к ним отношении. С одной стороны, я коров очень уважала, а с другой — не доверяла. Мало ли что придет в голову корове, вон она какая огромная. Ясно, что при таких задних мыслях дружбы не получится.
Клички у коров в основном преобладали ботанические — Ромашки, Незабудки, Розы, а в паспортах указывались надои в тоннах. Представить себе такое количество молока я могла только по-сказочному — в виде молочных рек, но без опасных кисельных берегов: вязкие, дрожащие, да они с головой засосут.