Пока мама заполняла бланк у окошечка кассы, я вдыхала замечательный запах конторы: сургучный, чернильный, бумажный. Однако ничего казенного тут не было: кассирша всех знала в лицо и обращалась по имени отчеству, а к ней — по имени. На Новый год и на 8 Марта кассирше приносили подарочки. Не роскошные подношения — их время еще не наступило — а просто от души: плитку шоколада «Гвардейский» или флакончик духов «Красная Москва».
Она никогда не отнекивалась, не говорила «Ну что вы, не надо!» и прочую лицемерную чепуху. Она была рада, и лицо ее, обычно бледное, слегка розовело. В возрасте я тогда не разбиралась. Кассирша, впрочем, с годами не менялась: тот же пучок блеклых волос, неизменный белый круглый воротничок и шерстяная растянутая кофта.
Она, конечно, была страшно бедна — теперешняя нищета несравнима с той послевоенной, советской. Каково ей было постоянно иметь дело с чужими деньгами и немалыми? Что она чувствовала? Завидовала? Или такие мысли не посещали ее, принимала как должное? Ведь ей внушили с самого детства, что в СССР все равны, значит, так оно и есть. Ведь вера не допускает рассуждений и не принимает вещей очевидных.
Как и у всех, из ее скудной зарплаты еще вычитали так называемый государственный заем. В обязательном порядке, хочешь не хочешь, одалживай деньги любимому государству. Время от времени проводились тиражи облигаций, но с течением времени государство как-то забыло, что долги следует возвращать, да и облигации обесценились после бесконечных денежных обменов и девальваций. В восьмидесятые годы, после долгих проволочек устроили все-таки полное погашение, но это вышли ничтожные копейки, к тому же многие нищие кредиторы сказочно богатой страны к этому времени уже умерли или просто выбросили никому не нужные бумажки. Современная история с «пирамидами» — детская игра по сравнению с той гигантской аферой.
На обратном пути покупали в цветочном магазине на Пятницкой горшок ярко-розовых цикламенов с поднятыми дыбом вверх и отогнутыми назад, как будто под порывом ветра, лепестками. Продавщица заворачивала горшок в несколько слоев бумаги, и мы спешили до метро, скорей, скорей, а то цветы замерзнут.
Но доставленные домой в целости и сохранности, они все равно были обречены на скорую гибель. Цикламены не приручались, не приживались в квартире и умирали через два-три дня — стебли размягчались и полегали, листья желтели. Но все то короткое время, что они жили, мне не сиделось на месте — тянуло еще и еще ими полюбоваться.
Горшок стоял вплотную к балконной двери — считалось, что цикламены любят прохладу. Вьюжило. Странен был контраст между оранжерейной яркостью и нежностью цветов и толстым слоем снега на перилах балкона. Лишь стекло отделяло цикламен от зимы. В голову лезла недавно прочитанная «Снежная королева» (AKADEMIA, 1937, Москва-Ленинград. Ганс Христиан Андерсен. «Сказки и истории»). Чем я хуже Кая и Герды. У них в ящике цвели розы, а у меня, вот — цикламены.
Двор
По дворам ходили старьевщики и кричали: «Старье берем!» Добычу свою они таскали на спине в огромных матерчатых мешках и платили за рухлядь копейки, отчаянно торгуясь. Если учесть, что тогда все донашивали до дыр, то вещи, которые доставались старьевщикам, уж и вовсе носить было нельзя. Куда потом доставлялись эти лохмотья? Кому могли пригодиться и даже цениться? На какую последнюю ступень нищеты они попадали.
В квартиру старьевщиков не пускали, вещи выносили во двор. Очевидно, им не доверяли и подозревали в неблаговидных действиях. Но я-то как раз помню старьевщика у нас в ванной. Мама, вскарабкавшись на стул, поставленный на стол, шарит на антресолях — это такое сооружение под потолком с дверками, подсобное помещение — и выгребает оттуда шинель и унты, папино военное снаряжение.
Еще во дворе водились точильщики в толстых темных фартуках. Работали они за станочком, на котором вертикально укреплялось точильное серое колесо. Точильщик нажимает на педаль станочка ступней, прижимает лезвие ножа к колесу, колесо крутится, точит прислоненный к его боку нож, высекает голубые искры и жужжит. Глаз не оторвать.
В нашем доме находилось знаменитое кафе-мороженое «Север», ныне там ночной клуб «Ночной полет». Во дворе, около его заднего хода, стояли тележки мороженщиц, похожие на детские коляски: их толкали впереди себя за ручку. В чреве ящика с откидной крышкой помещалось эскимо на палочке в серебряной фольге и брикеты — сливочный, шоколадный, крем-брюле, фруктовый. Особым лакомством считались торты и пирожные из мороженого, украшенные ядовито-розовыми и зелеными кремовыми розами. Чтобы содержимое тележки не таяло, его щедро перекладывали искусственным льдом. Он был горячий, обжигал, если дотронешься. На воздухе лед шипел и обволакивался студеным белым туманом, с резким химическим запахом. Я просила купить мороженого, чтобы завладеть льдом. Дома я смотрела, как он быстро испаряется, вертясь и подпрыгивая, пока от большого куска ничего не оставалось.