Чили сидит, подобрав и обхватив ноги. Упершись подбородком в колени. Паха возится с остатками рыбы, готовит на утро. Переворачивает куски, ворошит угли. Он все чаще поглядывает на спутницу. Во всяком случае она так считает. На кого ему еще смотреть?
«Сейчас какую-нибудь глупость скажет», − угадывает она. — «В любви признается.».
Чили не возражает против подобной глупости и даже относится к ней положительно.
«Они такие забавные», − вспоминает она мальчишку давным-давно подарившего ей свое признание. А как он глядел на нее своими большущими глазами?
«Как медведь в цирке. За хороший трюк — конфетку!».
Паха откровенно разочаровал её.
− Ела? — протянул он на прутике жареный, шкворчащий соком, глаз рыбины. — Попробуй.
Да. Её караванщик кавалер, каких поискать.
− Попробую, − потянулась Чили забрать угощение…
Резко подавшись вперед, Паха ухватил её за руку и дернул на себя. В рывке они поменялись местами.
− Сдурел?! — покатилась по песку Чили.
Паха пинком швырнул часть углей на сухой пук травы. Стебли сразу вспыхнули и высветили размытый силуэт. В тростнике таились.
Он не вытащил ножа и не кинулся к автомату. Вообще больше ничего не предпринял. Стоял и все.
− Кто там? — тревожно вглядывалась в темень Чили.
− Никто. Показалось, − уселся Паха на место и подбросил щепок в огонь.
По напряжению плеч, готовности действовать — ему вовсе не показалось.
− Все нормально, − успокоил он девушку.
Рев на реке постепенно затих. И опять в мире черное зеркало вод, звезды и месяц и не обычная тишина, какая наступает после шума.
Они устраивались спать. Паха набросил на девушку дождевик, подоткнул под бок, чтобы не просквозило.
− Прямо брат и сестра, − ехидненько хихикнула Чили на заботу парня.
− Угу. Повезло.
− Ей или ему?
Дискуссию по поводу везения Паха не поддержал. Вставать рано.
Шумит тростник — баюкает. Плещет в берег волна — баюкает. Шипит, сползая с верхушки дюны песок — баюкает. Редкие облачка заслоняют свет звезд — спите!
Проснувшись, Чили загадала освежиться. Над водой молочная низкая пелена тумана.
− Как Афродита из пены морской, − промурлыкала девушка, ежась от утренней прохлады.
Правда, река не море, а туман не пена морская, и все бы ничего. Течение прибило к пляжу мертвого крока. Выдранный бок, отгрызенный хвост, откусанная лапа. Чили обошла останки жертвы ночного пиршества. Настроение купаться исчезло и она, с оглядкой, умылась.
Все утро Паха торчал на макушке дюны, рассматривая в бинокль окрестности. Потом спустился.
− Берегом дойдем до поля, потом к лесу, к военному городку.
− Там живут?
− Надеюсь, да.
− Городок настоящий? Или так. Восемь улиц три забора.
− Что ни есть настоящий. Самый-самый.
У кого денег мизер, кучковались по подворотням, спускались в зассанные подвалы, оккупировали подъезды и лестничные площадки, вскладчину принимали гостей в квартирах, усугубить отвратное пойло, выменянное на шмотки или истратив горбом заработанное. У кого деньжата водились, кооперировались тройками, группками, стайками где-нибудь в «Токио» или «Праге». Редко кто подымался до «Бунгало», если только с кем кентовался или сам был мастевым. У кого денег в избытке, предпочитали зависать в Мотыльке. Светло, приличная кухня, приличные телки и приличные люди. Неприличных в Мотылек не пускали. Кабак принадлежал Богушу. Именно принадлежал, а не крышевался. От фундамента до печной трубы и флюгера. Для народа с понятием разница великая. Сегодня не так многолюдно. Толи дождь, зарядивший с самого утра, не позволил собраться обычному кругу завсегдатаев, толи еще какая уважительная причина. Говорят, опять стреляли на Раушах и у Стадиона. Говорят, опять начался предел Старого Завода. Много чего говорят. Время не спокойное.
Варуша занимал столик в самом углу. Не на глазах, удобней наблюдать зал и вести деловые встречи. А деловых в Мотельке, каждый второй. Ибо каждый первый здесь вольный стрелок (прозвище гусятник не в чести), каждый третий состоятельный тюхала. Ну и разбавляли эту крепленую «бражку» женщины, чье легкое поведение оценивалось в довольно весомые бабки. Но если можешь себе позволить скоротать вечерок в Мотыльке, ясно-понятно сможешь позволить себе и ночь в обществе незатасканной шлюхи. Ничем особенным незатасканные от обычных не отличались. Строили недотрог, много курили, еще больше пили, ломались, когда к ним подкатывали и просили нескромные отступные за свою сговорчивость. Но для чего быть состоятельным и красивым, если не похвалиться как, где и с кем извел кровные. На баб, пойло и азо. Покер в кабаке не уважали. Слишком заумно. А вот азо прижилось.