Он, естественно, преувеличивает, ведь название клиники нигде не упоминается. Однако Оксана знает эту клинику и даже приходила беседовать с директором перед поездкой в Израиль.
Я не спорю. Слишком много в этой истории неизвестных. Расстаёмся на неопределённой ноте. Как быть дальше? Однозначно нанимать адвоката.
Придётся лично поговорить с Клейном? Делать этого совсем не хочется. Я прожила двенадцать лет, не вспоминая о нём, и хотела бы прожить в неведении ещё минимум шесть раз по столько же.
Я не строю воздушных замков и осознаю, что именно моя информация, переданная его маме, могла стать источником грязных статеек. В этом моя вина и ошибка. Поэтому вряд ли удастся выйти сухой из воды, если дело дойдёт до суда. Мои претензии к Оксане, которая разболтала кому-то конфиденциальную информацию о сыне, увы, можно предъявить сугубо на уровне межличностных упрёков. Она не давала мне ни расписок, ни даже обещания хранить тайну.
Даю поручение помощнице подыскать мне юриста с хорошими отзывами. Планирую подать заявление в прокуратуру и иск в суд. Я не знаю источника, но для начала готова судиться с изданиями, которые опубликовали те грязные статейки.
В конце дня голова идёт кругом от текущих дел и поиска элегантного решения проблемы с Клейном. Демон не появляется. На переписку с ним времени нет, но мне не помешали бы его тёплые короткие сообщения, чтобы взбодриться…
Тянусь к телефону – собираюсь написать ему. Я редко делаю это первая – как правило, инициатива в общении исходит от него. После событий двенадцатилетней давности я подсознательно блокирую любую возможность повторения мерзкого монолога.
Не успеваю разблокировать смартфон – двери с шумом распахиваются. И под недовольные крики секретарши в кабинет врывается тот, кого я хотела бы никогда больше не видеть.
Клейн делает несколько больших порывистых шагов в мою сторону, быстро пересекая кабинет. Останавливается напротив, упирается в стол руками и наклоняется, угрожающе нависая.
Желваки играют. Он взбудоражен, будто только что случилось что-то ужасное, и он проживает первый пик эмоций.
– Ты опять меня преследуешь, чёртова сталкерша! – начинает без приветствия.
Не спрашивает, а утверждает. Это проклятое слово из прошлого срабатывает как триггер, обостряет эмоции, оскорбляет, ранит. А Ян, как вулкан, продолжает извергать словами огненную лаву.
– Совсем крыша поехала? До сих пор никак не угомонишься? Что тебе от меня нужно? Чего ты добиваешься? Как тебе удалось заполучить именно мой биоматериал? А?
Не реагирую, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Прошло двенадцать лет. Я уже не та наивная восемнадцатилетняя дурочка, которой было легко вскружить голову и запудрить мозги, а потом плюнуть в лицо. На особей мужского пола у меня давно выработался иммунитет.
От соприкосновения с лавой закипаю. Если бы за мной не было косвенной вины, выставила бы нахала в первый же момент. Но мне необходимо понять, какие у Клейна планы, и, по возможности, смягчить последствия. Если ему нужно просто выпустить пар, покричать и пообзываться, то пусть орёт, мне не жалко. Но от этого ненормального можно ждать чего угодно!
– Я засужу и тебя, и эту шарашкину контору, которая не соблюдает законы! – вопит так, что я всерьёз опасаюсь за стёкла в кабинете.
Видимо, информация о донорстве, разбежавшись по интернету, сильно придавила ему причинное место. Поэтому он ведёт себя как истеричка. Меня тоже как обухом по голове огрели эти статейки, все планы на жизнь мне спутали и перепоганили. И я тоже продумываю планы мести. Однако держу себя в руках и не опускаюсь до бесполезного визга.
Мне нужно попытаться Клейну всё объяснить, чтобы снять обвинения с клиники – их угрозы меня всерьёз напугали. Но способен ли он слушать и слышать? Поднимаюсь из кресла. Даже на каблуках я значительно ниже. Тем не менее так я хоть условно чувствую себя с ним на равных.
– Сядь и успокойся, если пришёл поговорить, или я вызову охрану! – рявкаю не своим голосом. – Уйми бабскую истерику.
Сама удивляюсь взявшейся из ниоткуда смелости и наглости. Блефую и напускаю на себя храбрости, хотя откровенно трясутся поджилки.