Подружки порыдали, платочками утёрлись. Меня по очереди обняли, в щёку чмокнули. Потом взяли своих кавалеров под ручку и ушли. Офицер Митюша всё руку помятую баюкал, всё топтался рядом, пока тело на носилки укладывали. На меня косился, будто что-то сказать хотел. Потом тоже ушёл.
Репортёр Иванищев времени зря не терял. Вокруг вертелся, весь блокнотик свой карандашом исписал.
Новый блокнотик вытащил, стал меня на интервью раскручивать. Как там с Генриеттой у нас было. Дамы читать про такое очень обожают. В газетах и журналах разных. Когда драма, страстная любовь. Девушка мёртвая, изящный кавалер, всё такое... Послал я его, не очень вежливо.
Потом понял, что иду по улице — сам не заметил, как снаружи очутился. Пару кварталов так с разгону и прошагал.
Подышал морозным воздухом, в себя немножко пришёл. Подхватил с обочины снега горсть, растёр лицо. Снег растаял сразу, потёк сквозь пальцы. Отряхнул я руку и задумался.
Это что же получается? Генриетта умерла. Отчего? Паралич сердца, сказал доктор... А что такое паралич сердца, инфаркт, что ли? Да с чего бы?!
Подружка её тогда крикнула: «заклятье на молчание!» Ещё пальцем показала. Потому что на лбу у Генриетты знак проявился. На секунду всего, но я запомнил. Рыба с разинутым ртом. Чернильного цвета. Как магическая печать.
А значит... Это значит, Генриетта много знала. Ничего удивительного — девчонка с богатенькими дядями шуры-муры крутила. Вот чтобы не болтала, ей заклятье и поставили. Здесь такое делают. Сам видел. Да мне вон тоже сделали — когда я у Филинова в личной охране работал. На верность.
Слышал, так алкоголиков зашивают. Чтоб не пили. Чтобы человек знал — если выпьет, всё. Так и здесь — кого закляли, тот знает, и помалкивает. А Генриетта проболталась. Потому что шампанского выпила лишку. Да ещё порошок этот гадский, что Николя всем раздавал. Чтоб его...
Жаль девчонку. А ещё жаль, что имя Рыбака она сказать не успела. «Конечно, знаю, и вы его знаете» — вот что сказала. И умерла.
Выходит, мне этот Рыбак знаком. Может, он Генриетте заклятье и поставил. Ну, не сам, конечно, а за деньги. Может, она с ним тоже в постели кувыркалась.
Ох ты ж ёлки зелёные! Ведь папик её, которому она со мной рога понаставила, карьером каменным владеет. У него же того динамиту как грязи... И конкурентов этот папик ненавидит, аж кушать не может... Что ему стоит одну девчонку заклеймить, если он целый вокзал из выгоды грохнул?
Схватил я ещё снега, лицо потёр — так разволновался. Бежать, скорее бегом на квартиру Генриетты! Засаду устроить на этого гада. Он заявится, а я такой: опа! Сюрпрайз! Ну-ка сознавайтесь, гражданин, в какое место паровозу динамит засунули? И в лицо ему глянуть...
А ещё за руку при этом хорошо бы схватить. Может, повезёт, и я видение словлю. Как в прошлый раз в подвале. Даже если гад не признается, начальству доложить, а там голубчика раскрутят. Дело-то государственное. Не отвертится.
Чувствую я, что маленько мозги у меня переклинило. Что-то не так в моих догадках. Но думать некогда — бежать надо. Вдруг этот гад из ревности, что Генриетта со мной в театр пошла, на квартирку решит нагрянуть. А там мои люди... то есть гоблины. Гоблинка-медичка и мелкий пацан Микки. Что с ними будет?
Хорошо, что дом был недалеко. Я мигом домчался. Взбежал по лестнице, горничная мне открыла. Увидела меня, ахнула.
— Дмитрий Александрович...
— Некогда, Анюта. Где моя гоба?
— Дмитрий Александрович!.. — горничная меня за рукав хватает, глаза испуганные.
— Анюта, твоя хозяйка умерла.
— Я знаю, Дмитрий Александрович!
Забежал я в гостиную. Всё как раньше — стол под скатертью, на скатерти лампа под зелёным абажуром. У стены диван, возле дивана на полу подушки разбросаны. Как в прошлый раз, когда мы с Генриеттой на ковёр свалились...
— Здравствуйте, сударь. Вот и встретились.
Застыл я. В комнате одна только лампа светила. Так что не заметил я сразу, что на диване мужик незнакомый сидит.
Руку протянул мужик, лампу подвинул. Лучше видно стало. Сидит, нога на ногу, в руках тросточка, на трости набалдашник из слоновой кости. Костюмчик хорошего сукна, из кармашка платочек выглядывает. На манжетах запонки блестят. Бородка короткая, ухоженная. Сам немолодой, но важный.
— Не имею чести, — отвечаю.
— Ах да. Позвольте представиться — помещик Алексеев, Евгений Харитонович. Хозяин этой квартиры.
Да это же покровитель Генриетты! И горничная Анюта сказала, что знает о смерти хозяйки...
Оглянулся я, вижу: горничная в дверях стоит, вся в слезах, носом шмыгает. Из-за неё двое мужиков появились, неслышно так. Здоровые амбалы. Один в сюртуке чёрном, другой в жилетке поверх красной рубашки. Рожи суровые. И смотрят, как псы цепные.