— Быстро вы узнали, — говорю.
Вздохнул папик, тросточкой в пол упёрся, сел ровно.
— Noblesse oblige, ноблес оближ, сударь мой. Положение обязывает. Я человек в наших краях не последний. Мне скандалы не нужны.
Ну конечно. Наверняка ему из ресторана сообщили. Вон там сколько официантов всяких толпилось, да мальчиков на побегушках. Рысью прискакали, доложились. За мзду малую.
— Так что, — говорю, — делать будете? Побьёте меня, в колодце утопите? Или ещё как?
Усмехнулся он, головой покачал. Амбалы его ко мне поближе придвинулись. Ох, думаю, только третьей драки за день мне и не хватало. Ушатали совсем Димку Найдёнова злые люди. А папик говорит — с усмешечкой:
— Я вижу, сударь, вас побить без меня уже успели. Довольно с вас.
Усмешку убрал, вздыхает:
— Я ведь, господин Найдёнов, Генриетту очень люблю. Любил. Прикипел сердцем, знаете. Сам я человек простой, дела твёрдости требуют. А то и жестокости. А к ней придёшь — улыбка, смех, простота... Заботы забудешь, отдохнёшь душой. Да вы, поди, и сами поняли.
Молчу. Нет, конечно, про Генриетту он верно сказал. Простота, улыбка... Но заклятье-то зачем, да ещё насмерть?
А папик говорит:
— Молчите, господин офицер? Неприятностей ждёте? Да ещё дуэль на вас. За такое вашему брату сыщику наказание положено.
— А вашему брату бизнесмену что положено? — отвечаю. — За хранение и перевозку взрывчатых веществ в особо крупных размерах?
Он аж подавился. Рот открыл, на меня смотрит. Удивился очень. Покашлял, говорит:
— Откуда вы знаете? Я только сейчас записку полицмейстеру отправил. Часа не прошло. Меня ведь обокрали. Два ящика динамитных шашек, и запалы к ним. Да ещё товара всякого, по разным позициям. Откуда?
Ну ничего себе! Шустрый какой. Типа — машина, на которой банк ограбили, моя, но я не виноват. Её только что украли. Прямо из гаража...
Видит он, что я задумался. Говорит, мягко так:
— Вижу, в ажитации вы, молодой человек. Афронта от меня ждёте. Да и есть за что. Но вы не беспокойтесь — всё, что было между вами и моей душечкой Генриеттой... Всё это меж вами останется. Ежели вы болтать не станете. Вы же благородный человек, господин Найдёнов? Ведь не станете?
— А что, — говорю, — есть сомнения?
— Ох, какой вы... молодость, молодость! Но шутки в сторону. Есть у меня к вам, господин Найдёнов, деловое предложение. Мне недавно одна маленькая птичка на хвосте принесла, что очень вы хороши. Не с лица, а по сыскной части.
— Погодите! — я руку поднял. Тут же амбал в жилетке мне лапищу на плечо положил. Тяжёлая лапища, придавил, я аж присел. — Вы что, мне взятку предлагаете?
Засмеялся папик. Правда, тут же заткнулся.
— Нет, господин полицейский. Кто берёт взятки, тот сам ничего не стоит. Я хочу, чтобы вы нашли мой динамит. Я, хотя на вокзале не был, когда его сиятельство графа Бобруйского провожали, кое-что узнал. Что вы Ивану Витальевичу лично о деле докладывали, в узком кругу. И что доклад ваш кому-то очень не понравился.
Тут уже я удивился. Ничего себе у папика связи.
— Так вот, господин Найдёнов. Мне очень не нравится, когда у меня воруют. Но ещё больше мне не нравится, что могут подумать. Вы вот подумали. Не отпирайтесь, подумали, ещё как.
— А вы пойдите в полицию, признайтесь, — отвечаю. — Чистосердечно.
— Полиция долго думать да разбираться не станет. Некому там. Иван Витальевич вон, без памяти лежит. Викентий Васильевич, зам его, орёл, спору нет. Но сам бегать не станет, не по чину. А больше и некому. Вы же у Филинова работали. А он, хотя и подлец первостатейный, кого попало к себе не возьмёт.
— Филинов умер, — говорю. — Ничего?
— За это я вас упрекать не стану. А вот обезопасить себя хочу. Давайте так — я вам полное доверие и всё, что нужно для розысков. А вы мне — усердие и полный отчёт.
Ух ты. Да это что, он купить меня хочет? Нужного человечка в полиции заиметь? Вот хмырь.
Поднял он руку, пальцами пощёлкал. Сзади затопали. Я обернулся, смотрю: горничной Анюты в комнате уже нет. Стоит позади какой-то человек. Да не простой. Очень похож на того стряпчего, что мне заклятье на верность ставил. Тогда, у Филинова.
— Вот, господин Найдёнов, моя гарантия. Сей господин возьмёт с вас клятву, а вы её дадите. Что дело моё честно поведёте. И никому о нём не скажете.
— А если я не хочу клятву давать? — эх, если бы не эти амбалы, я бы уже папашу лицом в скатерть уронил. Чтоб знал, как над девушками измываться. — Что будет?