Так я задумался, не заметил, что к путям вышел.
— Посторонись, ваше благородие! — рабочий в чёрной тужурке со значком железнодорожника меня толкнул.
— Смотри, куда прёшь, — говорю.
— Прощения просим, — рабочий остановился, лоб утирает. Рожа от земли и гари всякой чумазая, как у кочегара. Лицо утёр, мне платок протягивает:
— Не желаете, ваше благородие? Личико вон как изгваздали!
И тычет мне прямо в руки платком. Смотрю, платочек хороший, белый батист, по краю кружевом обшитый. Не работяги платок.
— Где взял? — спрашиваю, а сам оглядываюсь, своих солдатиков высматриваю. — Украл у кого?
Рабочий платок расправил, стало видно, что в углу вышита буква: «А».
— Нашёл, ваше благородие. Найденный он, третьего дня. Может, ваше? — и тянет ко мне.
Продать хочет, что ли? Или награду получить за находку? Вот народишко хитрый...
— Не моё. Скажи лучше, кто из ваших накануне, как поезд взорвался, на путях работал?
Рабочий заморгал, платок складывает аккуратно в кармашек, отвечает:
— Так это вам у начальника станции спрашивать надо, ваше благородие. Я на смену только заступил, а до того пластом лежал — брюхо прихватило. Думал, помру. Вы до начальника сходите...
И ушёл. Идёт, оборачивается. Я по лицу провёл — и правда, весь в саже. А инженер Краевский сказал, что у меня глаза страшные. Забегался ты, Димка. Даже рабочие шарахаются.
Ну и что — так даже лучше. Сейчас выясню, кто здесь посторонних в паровозы пускает. Тут моя страшная рожа и пригодится. Вон как инженер напугался. Вперёд, офицер Найдёнов. Допросим начальника станции.
Глава 26
Оказалось, начальника станции пугать — только время тратить. Пожилой дяденька, сразу видно, всякого повидал. Усы с бородкой седые, мундир железнодорожный на животе натянут, но жирка нет, в плечах крепкий, осанка бодрая. Смотрит спокойно, и на лице написано: я таких, как ты, в белых тапках видел. Короче, не зря его на это место поставили.
Мне сказал, как инженер Краевский только что:
— Молодой человек, я с вашими сыскными уже разговаривал. Что-то ещё знать желаете?
Сам за стол уселся, руки на зелёном сукне сложил, над головой портрет государя в парадном мундире. Одно слово — начальник.
— Желаю кое-что уточнить, — говорю. — Хотелось бы получить список работников, что накануне аварии работали в непосредственной близости от путей.
Начальник брови приподнял, спрашивает скептически:
— Ещё один список?
Ого, как Бургачёв постарался. Опередил меня, даже список взял. Старается поручик, карьеру делает.
— Что поделать, — отвечаю, — служба! Кстати, не подскажете — куда у вас найденные вещи относить положено? Ну там сумочки, зонтики всякие, кошельки...
Начальник нахмурился, говорит:
— Неужели вам, господа, делать нечего, вы зонтики искать принялись? Или это опять на нас газетчики пасквили писать вздумали?
— Ну а всё же?
— Все найденные вещи подлежат описи и хранению, пока хозяин не объявится, — холодно ответил начальник. — Вас интересует конкретная вещь?
И на часы эдак нетерпеливо посмотрел — намекает.
— Скажем, такая вещь, как платок, батистовый с монограммой.
— Платок... — начальник вздохнул. Чувствую, надоел я ему хуже горькой редьки. — Разумеется, даже такая вещь, как платок, будет сохранена. У вас всё?
И по лицу видно, что платок — вещь ничтожная. Как и господин полицейский со своими дурацкими вопросами.
— Хочу поговорить с теми, кто отмечен в списке. Это можно устроить?
Начальник пошевелил усами. Вижу, усмехнуться хочет, но должность не позволяет.
— Это вряд ли получится. У нас работников немного, кто накануне работал, те и в день аварии были. Так что на кладбище идите, коль поговорить охота. На могилки. Там они все. Мой предшественник тоже там. Я сам здесь без году неделя служу, ежели не знаете, господин офицер.
О как. Конечно, как я не подумал, дубина! Прежний начальник станции наверняка на перроне был в момент взрыва. Провожал важных гостей, обеспечивал порядок... Вот и погиб вместе со всеми. Ёлки зелёные!
— Ещё один вопрос. Может такое быть, что работник один записан, а пришёл вместо него другой?