Наигранно улыбнувшись, словно коря себя за то, что успела наговорить, Терона собралась уходить, чтобы больше не сказать чего-то лишнего, что может меня задеть, но я осознала это немного позже, когда уже сама начала отвечать:
— Папа мне ничего про нее не рассказывал. Я не видела ни фотографий, ни родственников, ничего, знаю только, как ее звали, — тихо произнесла это, смотря на эту женщину, оказавшуюся на удивление разговорчивой, в чем убеждаюсь уже в который раз за наше непродолжительное время общения. Она сделала брови домиком, внимательно слушая. Искренне улыбнувшись, я прошептала: — Так что спасибо вам, Терона, что рассказали. Я рада хотя бы что-то узнать.
— И что же ты, совсем не задавала вопросов…? — растерялась она, шокированная отсутствием у меня даже малейших знаний о матери.
— Никаких… — честно ответила я.
Мне будто совесть не позволяла. Время от времени папу можно было застать за разглядыванием маленькой фотографии три на четыре, которую он хранит в паспорте, но стоило мне показаться на виду, как он тут же ее прятал и приветливо улыбался. Но в глазах и голосе была такая боль, что у меня пропадало всякое желание тормошить его прошлое. Поджала губы и опустила взгляд в пол, не зная, как объяснить это Тероне. Да и не нужно, наверное, ей вообще такое объяснять. В конце концов, для меня она чужой человек, и запомнила отца совсем не таким, каким его знаю я, и лучше уж пусть его образ в ее глазах не меняется. Я пришла играть, получать удовольствие и узнавать больше о папе, а если повезет, сделать имя Покорителя Звезд снова великим, и ворошить болезненное для него прошлое, которое я, может, и хочу узнать, лучше не стоит. Всю это боль в душе он хранит столько лет и ради меня в том числе, и мне бы очень не хотелось прикасаться к ранам на его сердце, которые не заживают, не говоря уже о том… Я ведь одно сплошное напоминание о своей матери. Как бы папа не старался отделить меня от нее в своем мировосприятии, это так просто не задавишь… Мне не хочется быть бельмом в глазу, и все же я никак не могу перестать им быть… В общем, пусть лучше мне об этом расскажут старые папины знакомые, каким он был, что ему тогда нравилось, чем он занимался и все такое, чем я сама буду спрашивать у него.
— Эй-эй… — пробормотала Терона и вошла в комнату, быстро сокращая дистанцию. Оказавшись достаточно близко, она положила свою теплую мозолистую ладонь мне на макушку, а второй прижала к себе, обнимая. Попыталась вдохнуть носом, но поняла, что не дышу, а шмыгаю, да и по ощущениям глаза на мокром месте. Судорожно выдохнула. Мало того, что в очередной раз заныла, сама того не поняв, так еще и перед практически незнакомой женщиной. Какой стыд… Поджав губы, неуверенно обняла Терону в ответ, зарываясь моськой в ее рыжие волосы, пахнущие какими-то непонятными цветами. Мне будто стыдно, но ничего не могу с собой поделать. Словно мурча, Терона тихо меня утешала: — Не нужно плакать. Раз твой папа ради тебя старается, значит, ты прекрасная дочь. Разве не повод для радости?
— Я не знаю… — честно ответила, отпрянув от женщины и вытерев глаза. Отвернулась, чтобы она не видела моих слез, хоть и понимаю, что это бесполезное занятие. — Стараюсь быть хорошей дочерью. Но не понимаю, получается или нет.
— Для него ты всегда будешь kleine prinzessin*, что бы ни случилось, так уж устроено родительское сердце, — перевела взгляд обратно на портрет Терона, будто подыгрывая мне, что не замечает, как я тут красные глаза потираю и носом шмыгаю.
(Прим. Автора. С немецкого «маленькая принцесса»)
— Вы немка, да? — решила перевести тему, зацепившись за то словосочетание. Понимаю, что оно значит, но звучало слишком уж не к месту.
— Ну, если по крови, то да, мои родители из Германии, но я там не росла, они переехали еще до моего рождения в Лондон. Немецкий, можно сказать, не знаю. Меня мама так называла, kleine prinzessin, вот и запомнила, — почесывая затылок, немного рассказала она о себе. Улыбнувшись, Терона добавила: — И давай заканчивай со своим «мисс»*, не нужно ко мне с таким уважением обращаться.