— Вы, — усмехается герцог Ангулемский, — дурак. Хуже того, вы наглый дурак, по наглой дурости своей залетевший туда, где подобные вам показываться не должны. И в этих сферах вы ведете себя не как негоциант даже, как мелкий торгаш. Грозитесь донести рыночной страже на другого мелкого торгаша. Я не буду ничего скрывать от Его Величества, я вас всех ему подарю. А вы едва ли сможете врать под пыткой.
Дурак, да, дурак. Предупреждали его. Предупреждал, вернее. Бес, оборотень, нечисть… И раньше, и потом. Вчера ночью сказал… то, что в «Соколенке» случилось, это больше везение, чем невезение, могло хуже выйти. Следили за скверным заведением, не только возчик — его-то сразу заметили и не обеспокоились: важного он увидеть не мог. Нет, из соседних веселых же домов следили, тамошние же обычные обитатели, с этим он разобрался уже, задним умом… хорошо было сделано и денег много потрачено — и не свались на них в ту ночь ромей со свитой, так герцог бы господ негоциантов на сутки раньше нашел и сам, и торговаться с ним было бы нечем почти. А сама проруха — это из области военного счастья. Все ты продумал, что в таких случаях продумать положено, все сделал, а дама Фортуна другим полную руку сдала. Это одно дело. А что та дорожка, по которой мэтр Эсташ с коллегами пошли, только к обрыву вела — и никуда больше — раньше, позже, а никуда больше, это дело другое… Только прежде это не так заметно было. Уберечься нельзя, сказали ему, исходите из этого.
— Я маленький глупый человек… и, наверное, я не смогу. Но я недавно совершил… смертный грех — и что уж мне теперь выбирать между другими двумя.
— Отпущение грехов перед Богом дают святые отцы. Мне же извольте исповедовать свои грехи перед короной, — герцог кивает в сторону секретаря. — Начинайте… Вы, — вдруг добавляет герцог, — что-нибудь про состязания колесниц в Константинополе слыхали?
Терять нечего, что сказано — сказано, а способ, который присоветовал альбиец, тут могут знать — но вот станут ли ждать такого от ничтожества и пыли под ногами? Вряд ли.
— Немногое… только что это повальное безумие — и императоров с трона сносит, бывает.
Герцог кивает… одобрительно, понимает мэтр Эсташ. Потом Валуа-Ангулем поднимается, проходит между застывшим в кресле негоциантом и секретарем.
— Верно, безумие. И каждый стремился любой ценой дойти до финиша, да еще и прийти первым. Предпочтительно по головам других состязующихся — нужно же радовать зрителей и императоров… Ничего вам не напоминает? — говорит откуда-то сзади, и поди догадайся, что он там сейчас делает. Не слышно ни звука, только голос весь кабинет заполнил. Как проповедь епископа в соборе Сен-Круа.
— Предложенные условия, — отвечает пустоте перед собой торговец шелком.
— Почти верно… забавно, — герцог появляется из-за кресла, в руке — высокий переливающийся бокал с волнистым краем. Готье знает, в чьей мастерской отлито это стекло. Дед нынешнего владельца, старик Саразен, ухитрился не только сманить стеклодува с острова Мурано, что еще не диво — умудрился сохранить ему жизнь, сколько Республика ни подсылала наемных убийц. — Вы, мэтр, хоть и дурак, но человек до определенной степени приличный, совестливый даже… иногда. И гонки по головам не больно-то вам понравились, что при вашем способе содержать себя даже удивительно. А я, понимаете ли, весьма азартный зритель… но разборчивый. Смотреть, как вы с подобными вам будете топить друг друга, мне заранее противно. Поэтому я попробую научить вас другим гонкам. Вытаскивайте друг друга — и делайте это честно. Все будут отвечать на одинаковые вопросы. Ответы я буду сличать. Совравшие выбывают. Сказавшие правду прошли очередной круг. Это что касается честности. Что же касается любви к ближним своим… любой, взявший вину на себя, получает в подарок одну жизнь за одно дело. Свою или чужую — ему решать. Названного им не казнят, не будут пытать… и, если другое не помешает, оставят где есть. А любой, попытавшийся перевалить свою вину на другого — выбывает. Без последствий для ближних своих. Но он пойдет на корм королевской тайной службе.
— Ваша Светлость… собирается сказать это всем?
— Прямо — нет. Вам говорю, потому что вы не поступили так, как вам посоветовали. Не попытались исчезнуть — ни из города, ни из мира. Мне об этом не докладывали, нет, но догадаться несложно. Наши соседи через пролив — вполне достойные люди, но к ряду смертных грехов они относятся даже с большим легкомыслием, чем ромеи в пору язычества. Вы не воспользовались советом этим утром, но передумали, когда поняли, что можете погубить других. И были очень уверены в себе.
— Нет, — почти шепотом говорит Готье, — большей любви… Но вы не Бог, Ваша Светлость…
— Воистину. Но кто мешает мне чтить Его слово и воплощать в жизнь? — а это, оказывается, смех. Почти беззвучный клекот где-то в глотке.
— Мне там дали еще один совет… смотреть, что я могу унести. Это был хороший совет… — в конце концов, какое ему дело до совести герцога и смертного греха гордыни? — так вот, началось все еще при моем покойном отце. Из-за Его Величества. До того мы вели дела открыто и поодиночке — а на остальное и гильдейских рамок хватало, и всяких маленьких хитростей. Его Величество торговлю жаловал и привилегии торговые давал охотно, и звания покупать позволял — но считал, что за это мы ему принадлежим, и наши связи тоже. А с тем, что он от нас хотел — было очень легко потерять все. Но в одиночку спрятаться — нечего и думать. Вот тогда и начали договариваться потихоньку…
«Когда ученые или опытные люди говорят о мире вокруг нас, они часто указывают, что поводырями в нем должны служить человеку знание и мудрость. Мнение это кажется истинным многим, вернее, почти всем — споры идут лишь о том, чьи знания более полны и в чем именно заключается мудрость.
Но мудрость — это всего лишь опыт, идущий рука об руку с трезвым представлением о себе и присутствием духа. Это вещи важные, без них трудно дойти даже к самой скромной цели, но мир движется не ими. Истинные, проверенные и надежные знания бесценны — но все они были приобретены и ни одно не является первичным. И мир вокруг нас по-прежнему, как во времена первых потомков Адама, больше закрыт для нас, чем открыт. Мы живем в нем и отчасти управляем им, не понимая его природы. И делаем это благодаря дарованной нам Свыше способности мыслить.
Люди, изобретшие парус, не знали, как и почему дует ветер — но стали использовать его. И созданная ими вещь со временем рассказала им о ветре, море, дереве, материи, сопряжении частей и сотнях иных предметов больше, чем мог бы помыслить самый смелый из них. Люди, соединившие медь и олово, не ведали о волшебных свойствах сплавов — они шли за своим умением; знание для них было плодом, а не зерном.
Мы не знаем, как передается лихорадка дурного воздуха — через исполненные гнилой влаги миазмы или посредством насекомых — но мы научились прогонять ее, когда осушили первые болота и поняли, что родившихся на сухой земле или у свежей проточной воды болезнь поражает меньше, а через поколение уходит совсем. Может быть, в этом корень давнего суеверия старых ромеев, запрещавшего им преграждать ход воде, и требовавшего, чтобы даже в домах вода была проточной? Возможно, последовав их примеру, мы сумеем избавить от лихорадки не только болотистые местности, но и города? Если мы сделаем — мы узнаем. Никак иначе.
Рукой и разумом мы познаем мир — и стоит ли ждать иного? Словом рожден свет, волей отделена вода от земли, Мастером изготовлен человек: мужчина и женщина, и плотью облеклось Слово.
Только действием и мыслью, только движением вовне, в неведомое, покупаются и знание, и мудрость…»
Тоже заготовка, все это пока заготовки. Это противоречит его природе, его стремлению делать все в полную силу, набело, начисто, так хорошо, как только возможно… Синьор Бартоломео улыбается. Противоречило бы, если бы он не знал, не убедился по опыту, что мысли растут сами от себя. Когда ты пишешь, ты не просто придаешь форму — ты создаешь, определяешь, выделяешь ту часть сути, которая важна для тебя сейчас. И если не записать сразу, этот ракурс пропадет, изменится, будет вытеснен другим. А он может пригодиться потом.