Ценность наброска — как раз в несовершенстве. В свежести, сиюминутности, том, чего завтра уже не будет. Запись может не стать частью труда, но туда непременно войдет то, что выросло на ней и десятках, сотнях таких же сколков. Так или иначе.
Синьор Бартоломео проводит пальцем по поверхности стола, следит за волокном. А порой случайность или вовремя сделанная ошибка приносят больше, чем десятилетия кропотливого труда. Многие находят это обидным. Он — нет. Это — части одного и того же целого. Без труда, без навыка, без знания невозможно оценить меру пользы от случая, меру плодотворности ошибки. А без действия, без готовности рисковать — все приобретенное лежит мертвым грузом, слепое и бесполезное.
Будущий опыт сам собой составлялся в голове, с каждым днем приобретая все более четкие очертания. Так, когда просыпаешься в сумраке, понемногу выступают из темноты предметы — только что был великан с металлическими глазами и странная большая черепаха, а это всего лишь чашечки подсвечника, оставленного на книжном шкафу, да спинка кресла. Мечты синьора Варано, смешная история, в которую угодил молодой Бисельи… хорошо, что Бартоломео не ошибся, и у мальчика хватило силы воли не возвращаться за теплом — он погубил бы себя, а от этой опасности нельзя защитить снаружи… подробность к подробности, завитки на двери, замочная скважина, восковой отпечаток.
Опыт принадлежал еще не наступившему времени, дальнему — слишком многое предстояло проверить, слишком многое пришлось бы бросать, слишком важные вещи решались здесь и сейчас средствами совсем другой науки. Но он уже существовал. Рано или поздно изготовленный ключ нужно будет вставить в замок и повернуть. Предварительно записав все — и результаты предыдущих экспериментов, и выводы, и даже случайные мысли. Бартоломео Петруччи тихо смеется про себя. Никогда не знаешь, что может понадобиться тому, кто придет следом.
— Вы, многоуважаемый двоюродный брат, — говорит монна Лукреция, — настоящий… доносчик!
Возлюбленная двоюродная сестра, а если точнее — двоюродная сестра мужа сестры Уго, Хуаны, сердится не на шутку. Топает туфелькой о каменный пол, хмурит светлые брови, пытается быть очень грозной. Получается не особенно — нет в Лукреции ни должной вредности, ни подобающей случаю сердитости. Кузина — очень милое существо, безобидное даже когда злится. И очаровательное в любом положении.
Но причина подобного обращения Уго весьма интересует. С какой это стати — доносчик?..
И еще чем мило милое существо, его и спросить можно. Вот он и спрашивает:
— Но чем же и когда я обидел вас, любезная кузина?
— А вы не знаете? — передразнивает Лукреция. — Так-таки и не знаете, синьор де Монкада? Неужели?
— Я блуждаю как ребенок в тумане. И невинен как ангел небесный.
— С ребенком у вас общее только одно: вы ябеда! А с ангелом — падшим — вас равняет злокозненность!
Ну и ну, вот тебе и родственная встреча. А так радовался — любимая двоюродная сестра в город вернулась, да не к себе, а согласилась немного пожить у отца, значит, рядом и будет весело… а тут, извольте видеть, не успел на порог ступить, уже пытаются заклевать.
— Да что ж это такое, любезная кузина! Ругайте меня, но хоть скажите — за что?
— Зачем вы написали моему брату? Кто вас просил?
— Он же и просил, — удивился Уго. — Перед отъездом просил, чтобы я ему подробно писал. И о военных делах, и обо всем остальном.
— Зачем, — двоюродная сестрица крутит кисточку на поясе платья, того гляди оторвет. Или попытается из пояса смастерить удавку для Уго… — вы написали ему о той неприятности, что со мной случилась?! Мы все договорились по совету синьора Бартоломео не беспокоить его в Орлеане! А вы?!
Вот сейчас вскочит, закрутится винтом — и в маленьком студиоло станет тесно.
— А я… а мне кто-нибудь сказал, как вы тут договорились? — Да будь он проклят, этот город, вечно тут что-то не так. — Откуда мне было знать? И вообще глупость какая — ему же наверняка не только я писал, а всей Роме рот не заткнешь… да, кстати, я ведь с вашим же Петруччи об этом разговаривал — и он мне совсем другое посоветовал!
— Что он вам посоветовал? — просыпается муж Лукреции, собрание всех и всяческих достоинств. Главное среди них — тихий и не лезет никуда…
— А вам, прежде чем писать, стоило бы спросить, хочу ли я, чтоб вы о моих делах писали моему брату, или я сама могу написать! — продолжает сама Лукреция.
Писать, писать, не писать… на что приятные люди — его ромская родня, но и у них путаница и в головах, и вокруг. А вроде ведь по крови наполовину наши, валенсийцы. Но уже местные по образу мысли. И все вокруг такое же — стойки для книг вместо сундуков, ковры, складные резные стулья… все чуть-чуть сложнее, чуть-чуть удобнее чем нужно для жизни. Здесь, в Роме, умеют делать вещи, а вот людей делать лучше умеют дома. Поэтому мы тут всем и командуем. И не стоит нам превращаться в местных, фору потеряем.
— Я его как раз и спросил, он мне под руку подвернулся. Мол, о несчастье, наверное, десять раз доложили — а о том, что все миновало, вряд ли. А если кузина Лукреция сама напишет, так он ей вряд ли поверит, подумает, что успокаивают. А синьор Петруччи мне в ответ, что люди не любят огорчать облеченных властью, а сообщить, что теперь все хорошо, значит признать, что раньше случилось неладное.
— Так вам и сказали, синьор де Монкада, чтоб вы не писали! — Лукреция.
— По-моему, все вполне ясно было сказано, — пожимает плечами ее муж.
— Да что ж тут ясного? Ну хоть сейчас объясните.
— Что огорчать не надо! И про все хорошо писать тоже не надо! Конечно, если написать «уже все хорошо», так кто угодно спросит — а что, было плохо? Вот и нечего было.
— Ну я-то как мог это понять? Я же не знал о вашем дурацком сговоре.
Да что ж они тут как дети? Отвернуться бы от родственников, подойти бы к окну, поглядеть бы на реку, она тут настоящая, большая и желтая… да нельзя. Точно выйдет не спор уже, а настоящая ссора.
— А вы бы подумали! — ядовито советует Лукреция. — Вот что вы сидите в Орлеане…
— И получаю письма от своих людей, от подчиненных, от десятка таких, как я — и хоть кто-то да обязательно упомянет же. И только семья молчит, как утопилась… Значит, точно дело плохо. Я бы от беспокойства сердце надорвал, любезная кузина.
— Так никто же, кроме вас, не написал!
— Да откуда же вы знаете?
— От брата и знаю!
— Не повезло…
— Да уж, не повезло, что вы вообще вернулись в Рому нынче весной! — еще раз топает ногой Лукреция. — Мне из-за вас написали такое…
Уго представил себе, что мог высказать сестре разъяренный старший брат… потом вспомнил самого старшего брата и решил, что воображение ему все равно откажет на полдороге.
— А вы можете радоваться, доносчик! Вас-то назвали преданным другом и родичем!
— Да чему ж мне радоваться, кузина… это ваш сиенец радоваться должен со своими советами. Извольте видеть, семейная свара из-за сущих пустяков.
— При чем тут синьор Бартоломео?! — поднимается до сих пор сидевший за столом и смотревший в недоступное окно Альфонсо.
— Так чья это затея, позвольте спросить? Вас с толку сбил, потом меня!
— Меня никто с толку не сбивал…
— …а если вы неправильно поняли вполне простые слова, так при чем тут сказавший? — рассудительно добавляет герцог Бисельи, обнимая жену за плечи.
Уго смотрит на белобрысое воплощение достоинств и добродетелей. Красив, хорошо сложен, по общим отзывам — умен, песенки хорошо сочиняет, отменно танцует, также отличный всадник — это мы проверяли, и правда, отличный; якобы очень хороший мечник — вот тут врут, уметь — умеет, но дерется с видом крайнего одолжения сопернику и всем окружающим… Воплощению достоинств хочется дать в глаз: унял бы супругу, право слово.
А может быть, это он советчика и привел…
— Да при том, что нельзя своих так обманывать.
— Кто же вас обманывал?