— Ну, вас-то это не касается… — опять фыркает хирург. Сосуды в обесцвеченной мышце похожи на дырочки в выдержанном сыре. Так вот и сочиняют, что артерии пусты и заполнены воздухом. Как же! Ослабь жгут, и такой воздух потечет, вон, под ногами в тазу этого воздуха… многовато, к сожалению. — А вообще вы правы. Мы создаем академии и университеты, чтобы обмениваться знаниями — и немедленно начинаем таить друг от друга каждое новшество, охранять их почище чем стеклодувы свои тайны… Да ведь поди тут пооткровенничай!
— И не говорите. До властей или толпы еще не обязательно дойдет — свои раньше разорвут. — В голосе сиенца впервые слышится нечто, похожее на злость.
— Непременно разорвут. Медики Хинда умеют оперировать ранения кишечника… и вместо ниток используют особо крупных муравьев, которые там водятся. Ну, представляете — они как бы скрепляют разрезы, челюстями. И ведь у них выживают, пусть и не все. Представьте себе, что подобное решил опробовать добропорядочный христианский врач… он-то точно не выживет. И не родня ведь его убьет… родне нередко безразлично, что там делает хирург.
— Достаточно вспомнить, что тут творилось после полудня… — фыркает синьор Бартоломео и аккуратно прибирает еще одну тонкую шелковую нитку. — Просто какой-то праздник глупости был, а не день.
— А ведь мы с вами не придумали ничего необычайного… это не муравьи. — Опять кровит, да что ж за незадача… и еще поди вылови vena brachialis, удравшую под глубокую фасцию плеча. Пере отодвигает белую прожилку срединного нерва и пациент в очередной раз выражает свой протест. С умеренной громкостью.
— Придумали, простите, вы. А я всего лишь подсказал пару вещей, которые упростят дело. Но да… и сосуды перевязывали всегда, и что резкий и сильный холод замедляет кровь и убивает чувствительность без вреда для тканей, если не перестараться… готово… ни для кого не новость — а они продолжают лить свое кипящее масло, будто не видят, что от этого их лечения умирают трое из шести. От лечения, не от ранений!
Сиенец сердито качает головой, потом смеется:
— Вы, наверное, слышали о том, какой казус случился с одним молодым армейским цирюльником из Аурелии, которому не хватило масла и смолы?
— Нет… вы всегда узнаете обо всем раньше.
— Он от отчаяния смешал розовое масло с желтками и скипидаром и обрабатывал этой смесью раны… в холодном виде. Представьте себе — заживать стало лучше, чище и быстрее. Очень достойный молодой человек. Как проверил результаты, сразу написал всем, кого знал. А оно неудивительно… если пациента варить живьем, пусть даже частями, ему редко от этого становится лучше.
— Молодой человек, видно, был не испорчен поучениями ex cathedra, исходящими от тех, кто и раны-то в глаза не видел. Нас всех следовало бы отправлять в армию на несколько лет… и назначать в помощники тем самым полковым знахарям, над которыми мы насмехаемся. Они и впрямь невежественны, умеют — но не знают, не могут понять, но умеют столько… мы даже и не подозреваем, сколько именно. Это нужно понимать и систематизировать.
— Вы совершенно правы. Подождите… вот теперь с сосудами действительно все. И пульс, смотрите, какой. Наше счастье конечно, что этот невезучий молодой человек здоров как зверь морской. Вы правы. Но мы ведь и сами умеем больше, чем знаем — вот вы, основатель хирургического факультета, скажите мне — зачем перед операцией моют руки и прокаливают инструменты?
— Шутите? Так делают все уважающие себя врачи еще со времен ахейцев. И прекрасно известно, что будет, если этим пренебречь… — Пере не слишком сердится на решившего поддеть его синьора Бартоломео. Сиенцу можно простить не только это.
Руки у него хорошие. По рукам узнаешь человека — и музыканта, и хирурга, и вояку… а у Петруччи руки говорят о многом: умелые и гибкие, в его-то годы.
— Совершенно верно. Я даже на себе как-то проверял — разница удивительная. Но почему? Никто ведь не знает. Милейшие францисканцы вообще полагают, что все дело в том, что грязь — вотчина дьявола…
— Может быть, и так. Это даже неплохо соотносится с представлениями древних, что грязь оскорбляет божественную Гигею. Люди до Рождества Христова, хоть и пребывали во мраке язычества, но нравственным чувством различали доброе и скверное. Телесную нечистоту, а тем паче таковую у медика они считали несомненной скверной — может быть, то и было представление о дьяволе. Который, как известно, бежит огня. Хотя бежит ли он щелока и горячей воды? — усмехается хирург. — В любом случае это объяснение не хуже прочих.
— Хуже. Много хуже. Потому что, не зная природы явления, трудно понять, что ему противопоставить.
— Воспалению, происходящему от вмешательства, будь оно целебным или злонамеренным, мы противопоставляем чистоту, — повторяет доктор Пинтор то, что много лет подряд вдалбливал студиозусам. — Это неизменный принцип хирургии с древних времен, и преемственность передачи знания его сохраняет. Даже не могу себе представить, что вышло бы, забудь врачи об этом — правда, и не представляю, как можно забыть.
— Забыть можно обо всем, а не понимая причины и назначения знания — проще простого. Ваши, доктор Пинтор, предки сумели достойно распорядиться доставшимся им наследством, но представьте себе, что в Испании пришли не они, а, скажем, гунны или угры. Что за дело им было бы до Гиппократа и Цельса? Изгоняли бы мы злых духов вместо мытья рук…
Раненый стонет. Наверное, представил себе, что происходит от гунна… а жаль, что не происходит. Добропорядочный гунн не стал бы размахивать косой, ему и меча с луком хватало. Красивый юноша, как многие в его роду, как многие в Толедо, куда пришли те самые помянутые сиенцем предки-везиготы. И из-за минутной придури останется калекой.
— Все хорошо, — говорит синьор Бартоломео, — Помогите мне, пожалуйста, — окликает он молодого человека у стены, — подержите ему голову.
Хорошо ли — будет ясно завтра, должна пройти хотя бы ночь. Если наутро пациент будет жив, то, наверное, с ним уже ничего не случится. Все что можно — уже случилось. Сначала ранение, глупейшее из возможных. Потом помощь, которую ему пытались оказать. Считается же, сколько ни учи, а все равно считается, что прижигание раны — маслом, разогретой смолой, каленым железом — способно остановить любое кровотечение. Иногда и впрямь способно. Если рана невелика, если она скорее глубока, чем широка, если значительная часть ткани размозжена, а не разрезана. Но приятель невезучего молодого балбеса махнул остро заточенной косой — и вот результат, которого не достигнешь и при ампутации. Гладко срезанная кость, гладко срезанные мышцы. Масло? Смола? Железо? Ничего, кроме ожога — а напор крови в сосудах очень быстро выбивает припекшиеся кровяные сгустки… и все по новой. Едва снимаешь жгут, кровь льется ручьем. Быть бы юноше покойником…
Быть бы ему покойником, если бы доктор Пинтор не изучал кровообращение на всем живом и неживом, черт, да именно черт бы побрал этих невежд из Трибунала, если бы синьор да Сиена — вовсе не являющийся врачом — не совал свой костистый нос во все щели мироздания, вне зависимости от того, какой научной дисциплине или какому суеверию эти щели принадлежат… Пере Пинтору было страшно себе представить, какой объем систематизированных знаний живет в голове его ромейского друга. И не просто живет. Применяется все время. При каждом удобном случае.
Что же касается выдержки, сообразительности и ловкости рук — если бы у придворного хирурга Его Святейшества было бы достаточно подобных учеников, хирург считал бы себя счастливейшим из людей. Не пугают сиенца ни брызнувшая в глаза кровь, ни сосуд, удравший из пальцев скользким червяком, ни стоны раненого, ни его попытки в самый неудобный момент подергаться. Спокоен — словно имеет дело с недвижным трупом… и терпелив при том, словно опытная кормилица. Это доктору Пинтору нередко хочется огреть оперируемого колотушкой, чтоб лежал и не вопил, а Бартоломео выдержан и снисходителен. К пациентам.
А вот с их родней при случае он может разговаривать как Петруччи из Сиены. Как оно и было сегодня днем, когда примчавшийся по просьбе Пинтора да Сиена разогнал всю эту банду недоучек, рявкнул на пытавшегося распоряжаться папского родича «Мое право давать советы, синьор ди Монкада, мы можем обсудить позже любым угодным вам способом — а пока замолчите, отойдите и не мешайте!» и совершенно спокойно сообщил доктору, что лед он купил по дороге и его уже несут.