Пока только паутинка, дунь — полетит. Но там, где раньше было противоречие, теперь — приобретенное время, союз, взаимная зависимость. И возможность строить дальше. Даже если что-то ненастоящее. Ситуация слишком выгодна всем. Она станет правдой. А потом мы посмотрим, что с этой правдой можно сделать.
— Ваше Величество…
Королева по очереди протягивает руку графу и его спутнику. Мальчик, пришедший с посланником ее матери, Марии незнаком. Совсем молодой, но уже высокий — на ладонь пониже графа, вровень с королевой. В поклоне едва прикасается губами к руке, замирает, восхищенно глядя… очень милый мальчик.
— Позвольте вам представить моего спутника — это Эсме Гордон, он был послан вашим канцлером с известиями, — небрежно говорит граф.
— Я рада вас видеть, — улыбается королева. — Давно ли вы прибыли?
— Он догнал меня по дороге в Арморику, — вместо юноши отвечает граф.
— Ах, — вздыхает Мария, — и вы не посетили меня в моем уединении… как это нехорошо с вашей стороны.
— Ваше Величество, я принес вам важные известия, — граф явно решил не давать мальчику вымолвить ни слова. Опять сейчас начнет излагать что-нибудь про парламент и Альбу…
— Какие же известия могут быть столь важны для бедной затворницы, что вы решили ради них отказаться от своих — вероятно, серьезных — дел?
— Ваше Величество… я нижайше прошу прощения за то, что стану вестником горя. Шестнадцать дней назад, в Дун Эйдине умерла ваша матушка, вдовствующая королева Мария.
Первой мыслью Мария, рухнувшая в кресло и коротко отмахнувшаяся от двинувшихся к ней мужчин, думает — «Опять траур? О нет… я просто больше не могу!». Второй — о том, что это грешно. И после всего этого — что, наверное, грешно… но думать иначе о женщине, которая с пяти лет оставалась для нее даже не матушкой, а «правящей от вашего имени королевой Марией» не получается. Мария-младшая даже не помнит лица женщины, имя которой носит. Осталось что-то — темное платье, вьющиеся пепельные волосы, прикосновение к щеке… осталось, а, может быть, королева путает мать и одну из статс-дам, оберегавших ее в Орлеане в первый год.
Мать… Марии-старшей она обязана жизнью и вовсе не в том смысле, как все дети. Пять лет Марию-младшую, тогда еще Марию-маленькую, прятали, перевозили, укрывали — от убийц, от женихов, а потом договор, корабли — и она оказалась в Аурелии, в Орлеане. В безопасности. В клетке, хочет сказать она, но не говорит. И не думает. Мать защитила ее и себя, как могла. Но от нее осталось только имя. А теперь не было и имени, нет двух Марий — старшей и младшей. Есть только она.
— Официально, — резкий, неуместный сейчас голос врывается в мысли, — об этом будет объявлено позже. Когда придут вести из Дун Эйдина от парламента или вашего брата. Или кого там еще… Я узнал другим путем.
Да что же он, не понимает… она прощается, пытается попрощаться, пытается найти, с кем…
— Ваше Величество, я оставил бы вас наедине с горем, но вы не можете себе этого позволить. Вы королева.
Мария смотрит не на господина адмирала каледонского флота, а на его спутника. Сама не знает, зачем — не может же он, юноша, намного младший по положению, остановить графа. Не может, к сожалению. И… наверное, не хочет. Королева ежится под прозрачным зеленоватым взглядом, холодным, как ручейная вода по осени. Он просто смотрит из-под ресниц, опустив голову — и видит в ней королеву. Королеву.
— Я слушаю вас, граф, — говорит та, кого видит мальчик.
— Ваше Величество, я пришел, чтобы присягнуть вам на верность, — а в голосе что-то еще. Будто он не уверен. Или хочет сказать больше, чем говорит.
— Я приму вашу присягу, разумеется, — вздыхает Мария.
Все это какие-то игры, в которые играют и граф, и кузен Валуа-Ангулем, и половина ее свиты… младший Арран играл и доигрался. Так часто появляются люди, так быстро исчезают. Политика. Война. Интрига. Заговор. Измена. Переворот. Покушение. Любимые слова всех этих господ и дам. Они следят и доносят, перешептываются за спиной, обманывают… и так всю жизнь, сколько бы Мария ни старалась быть не заговорщицей, а королевой. Низкие души — им интересно лишь все приземленное; ни вера, ни искусство, ни наука не трогают их. Болото, проклятое болото.
— Ваше Величество, — вдруг резко говорит Босуэлл, — вам нельзя здесь оставаться. Ни в Орлеане, ни в Аурелии. Сначала еще один траур, а потом вас просто постараются запереть. Не в монастырь, так куда-нибудь еще. Вас не выпустят — вы слишком важная фигура, и ничего не дадут делать. А вы — наша королева.
Да, наверное, так и будет. О монастыре говорил Людовик еще в первый месяц ее вдовства, а Маргарита говорит каждую неделю. Об этом предупреждал кузен. Ее запрут, просто запрут — в монастыре, в дальнем замке, или здесь, во дворце, под надзором. Уже навсегда. Ничего не будет — ни танцев, ни охот, ни игр, ни бесед с учеными и поэтами, только беленые стены кельи, скудные свечи и молитвы… десять лет подряд, двадцать, пятьдесят — а она еще так молода.
И королева. Не сирота и вдова в чужой стране — а королева. Вот этим двоим, готовым служить ей. И целой огромной державе. Королева по праву крови, последняя из рода Стюартов. Нет, Людовику не удастся посадить ее в тесную клетку. Хватит и того, что по милости его бесплодной жены она стала чужой в стране, в которой выросла…
— Что я могу сделать, граф?.. Я ваша королева. Но я в плену…
— То, что может сделать любой пленник при наличии отваги, ума, удачи и верных слуг. Бежать. Ваше Величество, вы известны своей набожностью. Если вы захотите провести самую строгую часть траура в одном из монастырей под городом, этому никто не удивится и такое решение многих обрадует. Вас не заподозрят, потому что до сих пор вы строго соблюдали все мыслимые приличия. А вашего сердца они не знают. Не знают, что вы поступали так из чувства долга, а не потому что неспособны представить себе ничего иного. Вас выпустят. А дальше останется найти даму вашего роста, достаточно похожую, чтобы заменить вас. Все остальное готово. Есть деньги, есть бумаги, лошади ждут в условленных местах до самой Арморики. На трех разных дорогах. И ждет корабль.
— Это невозможно! — шепотом восклицает Мария. — Это… вершина неприличия.
— Вершина неприличия — это клетка. В которой вы окажетесь, Ваше Величество.
— Я не могу путешествовать с вами, господин граф. Я королева.
— Но со мной будет путешествовать не королева, Ваше Величество — как вы могли о таком подумать? Со мной будет путешествовать… курьер вашего канцлера, Эсме Гордон, вот этот молодой человек.
— А в монастырь, — смеется Мария, — вместо меня поедет этот молодой человек?
Граф смотрит на своего спутника…
— А почему бы и нет? Я думаю, что из него выйдет прекрасная дама в трауре. И он как раз вашего роста.
Оказывается, у молодого человека на носу веснушки. Сейчас это очень заметно. Как и у самой Марии, только ей приходится отбеливать кожу, а юному Гордону это совершенно не нужно…
И бледнеет он похоже — и очень смешно. Так смешно, что нельзя удержаться.
— Граф, вы опасный человек.
— Мне это часто говорят, Ваше Величество.
— Что произойдет, если я соглашусь на ваше… возмутительное предложение?
— Через месяц, когда мы уже высадимся в Лейте, этот юноша раскроет свое истинное положение и ваша свита отправится следом за вами. Вы же займете трон и принесете Каледонии мир и процветание.
— Граф… вы уговорите Сатану покаяться.
— Тогда Господь меня наградит, — смеется этот наглец.
— Хорошо. Я согласна, — встает королева.
— Благодарю вас, Ваше Величество, — кланяется граф. — Через несколько дней я еще раз приду к вам со скорбной вестью. Предупредите своих Мэри и остальных, кого пожелаете взять с собой в монастырь. У нас будет не слишком много времени на подмену. А сейчас позвольте просить отпустить нас.
— Вы можете идти, граф… и я всегда рада вас видеть. Вас и вашего спутника.
Спутник кланяется, прикасается губами к воздуху над рукой. Мария улыбается ему, приподнимает голову за подбородок и целует в нос. Удивительно милый юноша слегка краснеет и опускает глаза.