Результат оказался для Дени, мягко говоря, неожиданным. Меньше всего он думал, что ему когда-нибудь захочется увидеть полковника живым. Сейчас — хотелось. Сейчас ему смертно хотелось, чтобы в ту ночь чертов идиот выбрал поверить генералу, а не человеку, стоящему сейчас на крепостной стене. Чтобы они приехали сюда втроем — докладывать о взятии Марселя. Чтобы вся эта свора умылась юшкой и позасовывала свои языки, куда солнце не светит. И чтобы больше никто и никогда не рискнул проделывать такие штуки с де Рубо и его людьми…
Такое возвращение было невозможно, де Вожуа понял это на второй или третьей беседе. Де Рэ приговорили раньше, чем он выехал на юг. Удайся полковнику его безумная выходка, захвати он город — погиб бы в сражении, уже увидев сияющие крылья богини победы. Засада, выстрел в спину… был кто-то в его полку, и, наверняка, был кто-то в Марселе. Дени думал, что к ним явилась редкостная живая сволочь, а к ним прибыл весьма порядочный… труп. Уже — заранее — труп.
Генерал смотрит в окно, разворачивается на звук открывающейся двери, смотрит — как всегда, кажется, что совершенно рассеянно, но видит… Дени не знает, что и как он видит. Знает — сколько. Очень много, больше прочих, но не как все люди. Не то, что снаружи.
— Что с вами, Дени?
— Я… провел несколько содержательных бесед. Очень содержательных, — де Вожуа расстегивает перевязь, швыряет ее на стол, потом берется за петли и пуговицы мундира. — С офицерами свиты Его Величества.
— Рукомойник под окном, я его переставил… споткнулся. Слушаю вас.
— Они все, все, — де Вожуа кажется сам себе гудящим шершнем: не подходи — ужалю, — жить не могли без подробностей. А в ответ делились своими соображениями. Я узнал, что покойный полковник, видите ли, убил на дуэли наследника де Лувуа, и семейство очень огорчилось. Что он соблазнил невесту этого самого убитого, что и было причиной дуэли — и семейство невесты огорчилось. В обоих случаях король услал его на юг от греха подальше. Что де Рэ, дескать, прилюдно заявлял, что если не станет до конца года генералом и герцогом, то это будет величайшей несправедливостью — и его отправили на юг доказать, что достоин. И наконец, — Дени сплевывает в открытое окошко, — я услышал, что, видите ли, отношения между де Рэ и нашим наследником престола были… слишком близкими. Понимаете?
А де Рубо вскидывает брови и, кажется, светлеет лицом.
— Слишком близкими в плотском смысле?
— Да! — выплевывает Дени, — Я не поклянусь, что такого не может быть… но то, что об этом смеют говорить, говорят вслух члены ближней свиты — и Его Величество наверняка узнает, и узнает, кто сказал, а они все равно рассказывают… вы же понимаете, что это значит.
Генерал не может не понимать. Все эти слухи, особенно последний — дымовая завеса, сеточка… покойный был сам виноват. Он был неосторожен везде, это не могло не закончиться плохо — вот и свилась веревочка в петлю, как того и следовало ожидать. Даже стервятники довольствуются тем, что выклевывают жертве глаза. Этим — мало.
Генерал опускается в кресло, лицо у него оплывает, расслабляется. И тут становится видно, что до того он был… зол. Не хуже самого Дени.
— Спасибо, — говорит он. — Замечательно. Все-таки, я ошибся. Все-таки царь Давид… Это плохо, но это ничего. Это все-таки по-человечески.
Де Вожуа протирает глаза, потом вытирает руки о висящее тут же полотенце из простого холста. Замок — рядовая крепость, а король Филипп — не из тех, за кем повсюду следуют обозы с роскошной утварью. Офицеры свиты очень досадовали на условия пребывания в замке Мон-Сени: вроде бы поехали на переговоры, а обстановка — как во время осады: ни тебе подобающего обеда, ни приличного вина. Его Величество — такой аскет, такой аскет…
Сказать, что Дени удивлен — ничего не сказать… он редко не понимает генерала до такой степени.
— Господин генерал, не можете же вы считать хоть одну из этих причин подлинной?..
— Нет… конечно, нет. Дени, друг мой, у вас есть сын, который должен унаследовать ваше дело. Вы любите его, как и его мать — беззаветно. Но вы не слепы к его недостаткам. И вы видите, какими глазами он смотрит на своего кузена. Между прочим, пятого в линии наследования. Между прочим, самого талантливого из этих пяти… Крайне честолюбивого. И способного на многое.
Советник генерала передергивается — и начинает думать, что если так, то де Рэ, пожалуй, подзадержался на этом свете, непонятно, каким чудом. Может быть, потому что не слишком часто приезжал с севера в Лион. Потому что… неважно, насколько сплетня соответствует истине, Дени уверен в том, что это полное вранье, такое могло бы произойти, но едва ли произошло, — неважно. Трех месяцев не прошло еще — де Вожуа видел живое воплощение оборота «какими глазами смотрит». И он отлично помнит, такое не забудешь, чем кончилось дело. Там не было никакой «слишком близкой дружбы» — но было хуже. Если король увидел в глазах своего сына нечто, подобное слепому восхищению Гуго де Жилли… Если он понял, что это восхищение не уходит, не остывает со временем — а ведь прошло несколько лет…
— Он испугался? — спрашивает Дени. Этот вопрос сам по себе почти измена.
Советник вспоминает, как ему самому хотелось — нет, не пустить слух, а наедине наговорить Гуго некоторое количество расчетливо подобранных гадостей на предмет его восхищения персоной господина полковника… и нежнейшей дружбы с господином полковником. Если мальчишка полезет в драку, затеет дуэль — что ж, отдохнет в лазарете. В любом случае к де Рэ уже не подойдет и на выстрел. Остановило его тогда одно соображение: подобный ход лишил бы Гуго возможности исполнять «особое поручение» де Вожуа. Лучше бы не останавливало, лучше бы поручение, с самого начала дурно припахивавшее, провалилось бы с треском — и все были бы живы. Все. Может быть, и король хотел чего-то подобного, хотел и сделал, но не удалось?
— Наверное… наверное. Если при дворе безнаказанно ходит такой слух, значит, было что прятать. А такой страх — он только растет. И требует… Я думал, все много хуже.
— А что думали вы?
— Его Величество заключил договор. Галлия отберет у нас часть побережья. Как бы военной силой. Включая Тулон, но не далее. Спасет от нас, а владельцам не вернет. В обмен — мир по всей границе. Силы под моей командой увеличат вдвое. А те десять тысяч начнут наступление на севере. На севере, Дени. Если бы де Рэ был жив, кому пришлось бы отдавать командование?
— Чем бы он мешал на севере? — удивляется де Вожуа. — Только тем, что рвался в генералы?
— Он бы обломал этих новобранцев под себя — тем более, что он тоже вильгельмианин. Его люди, его области, его армия, Дени. Я боялся, что его убили только потому, что он стал бы слишком силен. Верного человека, неприятного, но верного, просто за то, что слишком много может…
— А я боялся, что его решили убить нашими руками — так и оказалось.
— Нашими и его собственными. Если бы не ваши новости, я бы просто не знал, что делать…
— Знаете, господин генерал, — говорит Дени, — если мне без опаски сообщили этот слух… наверное на самом деле все не так. Совсем. Я уж скорее поверю, что Его Величеству очень нужно было убедить всех, и нас, и де Рэ, и Толедо, и Аурелию, что войск больше не будет. А еще мешал слишком честолюбивый и жадный до чинов любимец супруги. Вот он и убил двух гусей одной стрелой. А третий, жареный, сам в дымоход свалился…
— Это само собой… Само собой. Цена, Дени. Цена.
— Полтора полка? — де Вожуа пожимает плечами. — За возможность ввести в действие сколько — тысяч двенадцать?
— В дело вводится вдвое больше. Но платили не за это и не только так…
— За все сразу, наверное. Его Величество не станет действовать по одной причине, даже такой. Нам… повезло с королем. — В предыдущее царствование Дени был слишком молод и не интересовался политикой, но тогдашние дела помнят старшие офицеры, помнят родители. — Только очень… тошно понимать, что из нас сделали ту же чокнутую марсельскую сволочь, чтоб ему в Аду гореть…