Но де ла Валле умел ждать — и дождался, нашел единственную, тоньше волоска, щель между пластинами веера. Заминка — на тысячную часть мгновения. Чуть более медленное, чем нужно, движение на кварте — и закономерный результат, пропущенный удар по левой щеке. На решетке остается вмятина, плохо, нужно бы легче…
А победа пришла минут на пять позже — невозможная, непозволительная ошибка в расчетах, — чем Пьер прикидывал.
Сравнял, называется, счет. И отдых после этого нужен — долгий. Безобразно долгий. Нет, это не старость, это противник хорош. Так его загнать мог разве что Жан — но Жан преподносит меньше сюрпризов. И что тут удивительного, сам же и учил…
Единственное утешение — и противник тоже устал. Стащил шлем, с удовольствием вытирает лицо поданным служанкой влажным полотенцем. Волосы прилипли к щекам, сейчас кажутся почти черными. Раскраснелся, ну надо же. Пьет осторожно, мелкими птичьими глотками, считает каждый. Но ему это все — минут на десять, отдышаться и вновь за дело…
И — светится. Не как тогда на приеме, на мгновение, а ровным, ярким светом; и все-таки это азарт. Азарт без малейшей примеси чего-то еще. Забавно. Ни желания сорвать аплодисменты хоть у собственной супруги, хоть у прочих дам на галерее, ни даже желания получить одобрение наставника, ни ревности к чужому успеху, ничего. Даже у Жана нет-нет, да и сквозит стремление доказать отцу, что он лучше, сильнее, выносливее — а тут только радость и жадность: еще, вот так, и по-другому, и всего, и побольше. Будет, будет вам, дражайший посол, еще. Отдохнуть только дайте…
Удивленные каштаны качают зелеными шипастыми плодами. Добрых поединков они на своем веку перевидали сотни и сотни, и коннетабль не присягнет, что это — лучший из них, но в первую полусотню точно войдет, а это многого стоит, потому что каштаны велел посадить еще дед Пьера.
Коннетабль улыбается жене, та усмехается, качая веткой. Супругу не удивишь поединками во внутреннем дворе, хотя Анна-Мария поймет и оценит, до чего хорош молодой человек. Привыкла разбираться еще в родительском доме. Она и его оценила в свое время. Да, и как бойца тоже. А Пьер, помнится, оценил, как будущая невеста стреляет из охотничьего арбалета. Для начала. Отец не женил его против воли, но настойчиво посоветовал познакомиться с соседкой поближе — и девица хороша, и земли, назначенные в приданое, как раз граничат с владениями де ла Валле. Спорить с отцом Пьер не стал, и на ближайшей охоте познакомился — убудет от него, что ли, от знакомства? Невесте, недавно вернувшейся из столицы, как она потом призналась, тоже посоветовали обратить внимание на соседского сына. Что ж, послушные дети и обратили — с той охоты и до сих пор…
А мальчика точно учили для поля. Не только драться, но и отдыхать, используя любую возможность. Это при том, что он еле улизнул из кардиналов? Очень интересно.
Осторожно глотая сухой июльский воздух, Пьер размышляет о том, хватило бы у него терпения год за годом учиться сражаться — учиться не для забавы, для войны — зная, что победы и военная слава заранее уже, с детства, назначены не ему, а брату. Бездарному, надо отметить, просто до невозможности бездарному для такой приличной семьи брату. Если кто-то это видел, если кто-то понял, легко догадаться, почему слух об убийстве старшего младшим из зависти к атрибутам знаменосца Церкви возник едва ли не в день убийства. Это предположение… напрашивается само. И уже потому, наверное, ложь.
Молодой человек ловит слишком пристальный взгляд, приподнимает брови — и, вот так чудо, — не прячется в раковину. То ли понимает, что уже рассказал о себе гораздо больше, чем мог бы словами за год, и не беспокоится по этому поводу, то ли просто не думает ни о чем подобном.
— Я бы хотел, если это возможно, поближе познакомиться и с вашим учителем, — говорит Пьер.
— Моя свита, господин коннетабль, рассказывает странные истории о вашем сыне…
— Что, помилуйте, странного можно о нем сказать? — Интересный оборот событий. Будем надеяться, что свита говорит о его качествах бойца и ни о чем ином.
— Что его умение владеть оружием уступает только широте его души.
— Я, — смеется коннетабль, — думаю, что он будет рад продемонстрировать и то, и другое. Поскольку застолья любит не больше вашего.
— Я буду вам крайне признателен. Мигель!
Толедский капитан задумчиво оглядывается, потом смотрит вниз — и спрыгивает во двор. Полуобщипанная розовая астра в зубах. Остается только гадать, кому предназначен сей цветок.
— Вы тоже пренебрегаете защитой?
— Если только вы будете очень настаивать, господин коннетабль. Я все-таки не столь важное лицо в кампании…
— Ну что ж, слово гостя — закон.
— Дон Мигель, — укоризненно говорит супруга с галереи. — Вот уж не думала, что вы попробуете получить преимущество таким образом…
— Мы, бедные толедцы, — отзывается снизу капитан, — берем преимущества там, где видим.
Явившийся тут же Жан немедленно оценил раскладку и подобающей защитой тоже пренебрег. Якобы чтобы уравнять диспозицию. На самом деле ровно потому, что и как посол, и его наставник, и многая молодежь Аурелии уже вздумали считать, что коли доспехи для рапиры не препятствие, то они и вовсе не нужны. Шалопаи… взять, что ли, учебный меч — да и показать всем троим, почем такое легкомыслие?
C другой стороны, учить герцога учили именно под доспех. Вернее, и под доспех тоже. Так что легкомыслие, наверное, относится к дружескому бою. Кстати, тоже зря.
Если посчитать… Пьер не уверен в том, что война опаснее в сравнении именно с дружескими поединками. Может быть, все наоборот. И ему, как старшему, определенно нужно прекратить все это безобразие или хотя бы заставить всех сменить оружие. Нужно. Нужно… но герцог все-таки, вздохнув под взглядом толедца-цербера, надевает и застегивает шлем, а со своими делами капитан уж как-нибудь разберется. Как и Жан.
Два на два — это не четверо, это много хуже. Два на два — с разным вооружением и защитой, с разной скоростью… столбы, подпирающие галерею, мы не снесем. Остального — не жалко.
Сам по себе толедец, конечно, коннетабля интересовал — но это потом. Будет время и побеседовать, и проверить друг друга, и обменяться кое-какими секретами, а пока напротив — нет, не двое. То ли один человек — пусть две пары рук, две пары глаз, но это одно двуликое, всевидящее, сплавленное намертво существо… то ли трое. Три клинка, и в зазоре между спинами подстерегает невидимый, но ясно ощутимый противник.
Жан попытался разбить эту пару дурным натиском, с налету — и откатился этакой волной от утеса. Напарники даже обозначать удары не стали, только намекнули: здесь прохода нет. Небрежно так, с ухмылкой. Отмахнулись. И улыбаются. Оба. Вторую улыбку через решетку шлема видно. Что делать будете, хозяева?
Нет, наскоком это не пробивается. И силой не проламывается. Капитан чуть послабее будет, зато он опытнее намного, точен и экономен. А еще они притерты друг к другу намертво, как старые постройки — где раствор не нужен, так надежно камни вписаны друг в друга. Не глядя, знают, где поддержать, где перекрыть опасное направление. Вот Жан еще раз попробовал — и опять убит.
Пьер не спешил. Это пусть чадо возлюбленное, ретивое и выносливое притом, наскакивает. Ну убьют еще разок, не обеднеет. Силы много, терпения, как ни странно, тоже — вот и пусть ковыряет эту стенку, может, и найдет какую-то щербинку. Но вряд ли. Тактика у посла и его капитана самая что ни на есть верная: стой себе, пока противник мучается в попытках до тебя добраться. Сам подставится — сам и виноват. Лишних усилий не делаешь, не устаешь… почти что отдых. Но зато и торчишь посреди поля, кто угодно успеет пушку навести. Впрочем, это они пока развлекаются. Щеголяют слаженностью, дразнят — и выматывают потихоньку. Но им же первым и надоест.
И надоело, конечно. Вот тут притертая стенка самую малость дрогнула, еле-еле, камни не разошлись, зазора нет еще — зато разница в темпераментах налицо. Толедец как был — утес, основа, — так и остался. Быстрый, гибкий, но вперед не рвется, ни скоростью, ни увертливостью брать не собирается. Приберегает на одно, зато точное движение. А господин герцог — один сплошной натиск. Знает, что прикрыт напарником надежнее, чем своими защитами и доспехом, и атакует непрерывно. Хороши оба. Очень хороши. Загнали нас почти к стене.