– Заткнись, – сказал Извольский. – И без тебя тошно.
Оба собеседника некоторое время молчали.
Потрескивали дрова в камине, да посверкивал темным боком стакан с коньяком.
– А разве вы не помогали губернатору на выборах? – спросил Денис.
– Помогал.
– А он?
– А он запретил моим рабочим идти демонстрацией в Чернореченск.
– Почему?
– Потому что благодарность – эта такая собачья болезнь, как сказал товарищ Сталин. У нас область шахтерская. Народ бедный и злой, голосует за губернатора. А я порчу общую картину. У меня рабочие сытые и деньги получают. А вообще-то господин губернатор намекнул, что готов мне помочь. Если завод будет платить не четыреста миллионов в бюджет области, а этак два миллиарда.
– И вам двух миллиардов стало жалко.
– У меня их нет.
Директор обмакнул губы в коньяк, поморщился и поставил стакан обратно.
– Вы должны были сами догадаться, – проговорил Черяга, – после того, как вместе с пикетом убили моего брата. Неужели вам не показалось подозрительными, что убили того самого человека, который обещал вам компромат? Ведь его могли убрать, только если Премьер с Негативом были в сговоре….
– За кого ты меня принимаешь? – осклабился директор, – я ничего не говорил Премьеру о компромате. Так что твоего брата убили действительно случайно.
Денис покачал головой.
– Нет. Видел девушку, с которой я приехал? Это невеста брата. Беременная.
– Да? А мне показалось – блядь…
– В общем-то да. Негатив отдал ее брату.
Извольский подумал:
– И решил забрать обратно?
– Да. И послал его под пули. Им нужно было, чтобы во время первого налета подстрелили не только шахтеров, понимаешь? Чтобы жертвой оказался кто-то из чернореченской братвы. Чтобы можно было начать тебе дергать нервы, морочить голову и таскать на разборки. Ну, а мой брат идеально для этого подходил. Негатив грохнул парня, к которому ревновал, а выкуп с тебя стребовал… Так бы он Вадика, может, и не тронул, а то пополз бы слушок, что Негатив собственных ребят мочит, и из-за чего? Из-за им же отданной бабы?
Денис помолчал, потом добавил:
– А ведь Вадик как чувствовал, что пора уносить ноги. Если бы ничего не чувствовал – не полез бы в эту историю с документами. Правда, его Ольга накручивала. Тоже, наверное, понимала, что Негатив и сам ее, порченую, замуж не возьмет, и пацану своему не даст…
– То-то она мне глазки строила, – вполголоса пробормотал Извольский.
Они опять помолчали, и Черяга спросил:
– А где Калягин?
– Домой уехал.
– И ты его отпустил?
– А почему нет?
– А он на тебя не настучит Премьеру, а? Ведь он понимает, что если Премьер с Негативом объединятся, его «федерации» вообще не жить. Сотрут в один момент, как Содом и Гоморру. Исчезнет, так сказать, с политической карты.
– Они ненадолго объединятся, – сказал Извольский. Губы его тронула слабая и нехорошая улыбка. – Двум стволам тесно в одной кобуре. Они объединились, чтобы захапать кусок завода. Потом они начнут его делить, и пойдет веселье.
– И ты дожидаешься этого момента?
Извольский пожал плечами. Улыбка его стала чуть шире, и чем дольше улыбался Извольский, тем меньше она нравилась Черяге. Наверное, Извольский был прав. Наверное, он был производственником, в отличие от бандитов, банкиров и чиновников. И все-таки улыбка его в этот момент напоминала улыбку маньяка.
Резко, словно будильник, затрещал телефон, и тут же в ответ ему откуда-то из деревни донесся крик петуха.
Извольский неторопливо взял трубку. Беседа продолжалась недолго. Извольский несколько раз сказал «да», безжизненно улыбнулся и закончил разговор.
– Ну что? – спросил Черяга.
– Пикет снят. С лидерами официального и независимого профсоюзов было достигнуто полное взаимопонимание насчет того, что их могут размазать по стенке.
– А Негатив?
– Он об этом по телефону не говорил. Сказал, что надо завтра встретиться.
Извольский усмехнулся и проговорил:
– Знаешь, что самое замечательное? Что все лавры за победу над шахтерами получит наш общий знакомый господин Володарчук. Ну как же – пришел, увидел, отговорил!
Прошло еще двадцать минут, и мобильник Извольского снова залился короткой трелью.
– Да, – сказал гендиректор, – понял. Спасибо.
– А это кто? – полюбопытстовал Черяга.
– Начальник железной дороги. Говорит, что первые вагоны будут на комбинате через четыре часа.
Гендиректор посмотрел на часы и добавил:
– Я, пожалуй, поеду на завод. А ты спи, следак. Третий час – скоро ночь кончится.
Сунул ноги в кроссовки и пошел, хромая.
Черяга все так же сидел в уютном кожаном кресле, время от времени обмакивая губы в коньяк и бессмысленными глазами смотря на камин.
Боже мой! Бумаги, за которые был убит его брат и еще куча людей, бумаги, за которые Извольский был готов заплатить не меньше ста тысяч долларов, бумаги, которых было достаточно, чтобы упрятать в тюрьму половину верхушки Чернореченска и, возможно, самого Негатива, – они были просто никому не нужны?
Толстый вице-премьер Володарчук даже не глянул на них, потому что ему важно было поставить комбинат на колени и надеть на него ошейник, припасенный союзным Володарчуку банком, Извольскому они были не нужны, потому что он решил пойти на мировую с бандюками, следствию они были не нужны, потому что компрометировали правительство и федеральный бюджет…
Белый телефон резко зазвонил. Черяга глядел на него некоторое время, не шевелясь, но телефон продолжал надрываться и скандалить, и наконец следак взял трубку.
– Алло! Славик!
– Кто это? – спросил Черяга.
– Это Шманов, начальник дороги! Буди Славку!
– Что вам надо? – хмуро уточнил Денис.
– Скажи, что шахтеры снялись с рельс! Вагоны будут на заводе через пять часов!
– Вячеслав Аркадьевич на заводе, – сказал Денис.
Шманов бросил трубку.
Забавно. Начальник железной дороги. А кто же звонил Извольскому полчаса назад?
Внезапно Денис подумал, что оставаться ему в этом доме крайне опасно. Утром сюда пожалуют Негатив с Премьером. За своими тридцатью процентами или сколько им там просватано. Он, Денис убил трех людей Негатива, и даже если Негатив об этом за прочими хлопотами еще не осведомлен, то уж Извольский не замедлит его просветить.
Негатив наверняка захочет содрать с Дениса шкуру, и вряд ли Извольский будет этому препятствовать. Он ведь даже этого несчастного Мисина, своего школьного друга, сдал в крепостные Премьеру. Как там сказал Извольский, выкидывая своего предшественника? «Если хочешь благодарности, заведи себе пуделя».
Да и за что Извольскому быть ему благодарным? За документы? Но документы эти, как выяснилось, годны только на удобрение полей. За то, что на восемь часов раньше узнал, что Негатив с Премьером учредили ему роскошнейшую подставу? Ну и что это изменило?
Наоборот – Извольскому совершенно невыгодно, чтобы на свете был человек, которому доподлинно известно, кому продана треть комбината. И, возможно, он был так откровенен потому, что беседовал с почти что покойником. Директор по кличке Сляб должен быть только благодарен Негативу, если тот возьмет все хлопоты на себя.
Надо было вставать, будить Ольгу, куда-то бежать. Куда? В Москву? Смешно. Хорошо расследовать дела про маньяков. Маньяк не занимает высоких постов, не заседает в правительстве, не является членом совета директоров меткомбината… За маньяка никто не заступится, его можно гасить всем имеющимся в распоряжении арсеналом, и судья не возьмет взятки у маньяка…
Да, в Москве немножко больше ментов и начальства, чем в Чернореченске, и они куплены не одним оптовым покупателем, а десятками банд, компаний и банков, но вряд ли у Дениса найдутся деньги купить у московских органов свою жизнь.
И Денис никуда не побежал.
Он сидел все в том же кожаном кресле, смотрел, как за окном крадется серый, цвета шламоотвала рассвет, и незаметно для себя задремал.