ККЦ был застрахован, страховка полностью перекрывала ущерб, но московский банк, через который переводились ежемесячные взносы страховщикам, задержал платеж на три дня. И в эти самые дни и случилась авария. Теперь страховщики с радостью козыряли неполученным взносом и отказывались возмещать убытки, банк трусливо жался в сторонке, а страховщики нагло утверждали, что-де комбинат подделал платежки и передал деньги в банк уже после случившейся аварии.
Словом, со страховщиками предстояла долгая и скверная разборка, которая еще месяц назад целиком занимала ум Вячеслава Извольского, а сейчас совершенно отступила на второй план. Извольский бы про нее и не вспомнил, если бы вместе с вице-премьером в город не прилетал президент страховой компании. Страховщику, видно, хотелось использовать правительственного чиновника как арбитражного судью, и Извольский пошел взглянуть собственными глазами, как живет ККЦ после аварии.
Один из охранников тронул гендиректора за рукав и показал пальцем куда-то вниз. Извольский оглянулся. По лесенке к конвертеру поднимался Премьер. Премьер был в белой рубашке и белых брюках — самая правильная одежда, чтобы рассекать по меткомбинату- и в руке бандита болтался небольшой дипломат. За Премьером поспешала тройка бритых лбов.
Премьер добрался до конца лесенки и щелкнул пальцами. Один из лбов поспешно подал ему банку с пивом.
— Пивка хочешь? — спросил бандит.
Он ловко подцепил банку за колечко, выдрал донце и принялся жадно пить. Извольский с еле заметным презрением кивнул, и другую банку подали ему.
Пиво было действительно вкусное и холодное, и в двух шагах от ревущего конвертера оно оказалось неожиданно кстати.
— Ты сюда пришел, чтобы принести мне «Будвайзер», — спросил Извольский, или как?
— У меня не только пиво, — ответил Премьер, — у меня и закуска.
С этими словами он распахнул дипломат. Портфель был совершенно пуст и выстлан изнутри газеткою. На этой-то газетке, посредине, и лежал одинокий указательный палец с толстым перстнем, украшенным камнем бериллом — камнем, приносящим счастье владельцу.
Извольский закашлялся. Пиво брызнуло ему на рубашку.
— Заказ выполнен, сэр, — сказал Премьер.
— А забастовка?
— А забастовка продолжится, — ответил бандит.
Извольскому показалось, что он ослышался.
— Что? — спросил гендиректор.
Грохот с третьего конвертера заглушил следующие слова бандита, и если их кто-нибудь и слышал, то только генеральный директор Извольский.
Новое облако пыли обдало всех, кто находился на площадке, Премьер дернулся, смахивая с белой рубашки крапинки копоти, и тут же крапинки расплылись в безобразные серые полосы. Премьер схватился за поручень и мгновенно отдернул руку: ладонь была вся в черной саже.
Премьер поморщился и продолжал говорить. Гендиректор слушал его, и на неподвижное лицо Извольского летели пыль и шлак. Но странное дело — чем больше пыли покрывало лицо директора, тем белее становились его щеки и губы. «Хорошо, что шумно, — мелькнула вдруг в уме Извольского шальная мысль, — никакой микрофон не запишет».
Грохот затих, и Извольский сказал:
— Тогда убери его.
— Нет, — сказал Премьер.
Он передал страшный дипломат одному из быков и сунул руки в карманы, и штанины его белых брюк немедленно украсились черной каймой.
— Ты слишком далеко зашел, чтобы повернуть, — сказал Извольский.
Премьер улыбался. У него была очень грязная улыбка.
— Я слишком далеко зашел в семьдесят девятом, — сказал Премьер. — Когда сел. Впервые. А сегодня слишком далеко зашел ты. На тебе четыре трупа, фраерок. Включая областного депутата и мэра.
— Я смотрю, ты настоящий бессеребреник, Премьер, — отозвался Извольский. Из-за одного человека ты готов отказаться от трети экспорта комбината.
Премьер обнажил белые зубы, и они почти сразу же стали покрываться шлаком.
— Этот твой «Стилвейл» хорошая штука, — сказал бандит, — но «Стилвейл» это всего лишь болотная кочка, а комбинат — это комбинат. Вдруг с твоей фирмешкой что-то случится? Вдруг начнется другая фирмешка, и экспорт уже пойдет через нее? Давай сделаем надежней — ты передашь мне блокирующий пакет комбината. А я сниму шахтеров с рельс.
— Это слишком высокая цена за одного человека, — ответил Извольский, особенно за человека, которого никто не зовет по имени-отчеству.