Резко, словно будильник, затрещал телефон, и тут же в ответ ему откуда-то из деревни донесся крик петуха.
Извольский неторопливо взял трубку. Беседа продолжалась недолго. Извольский несколько раз сказал «да», безжизненно улыбнулся и закончил разговор.
— Ну что? — спросил Черяга.
— Пикет снят. С лидерами официального и независимого профсоюзов было достигнуто полное взаимопонимание насчет того, что их могут размазать по стенке.
— А Негатив?
— Он об этом по телефону не говорил. Сказал, что надо завтра встретиться.
Извольский усмехнулся и проговорил:
— Знаешь, что самое замечательное? Что все лавры за победу над шахтерами получит наш общий знакомый господин Володарчук. Ну как же — пришел, увидел, отговорил!
Прошло еще двадцать минут, и Мобильник Извольского снова залился короткой трелью.
— Да, — сказал гендиректор, — понял. Спасибо.
— А это кто? — полюбопытствовал Черяга.
— Начальник железной дороги. Говорит, что первые вагоны будут на комбинате через четыре часа.
Гендиректор посмотрел на часы и добавил:
— Я, пожалуй, поеду на завод. А ты спи, следак. Третий час — скоро ночь кончится.
Сунул ноги в кроссовки и пошел, хромая.
Черяга все так же сидел в уютном кожаном кресле, время от времени обмакивая губы в коньяк и бессмысленными глазами смотря на камин.
Боже мой! Бумаги, за которые был убит его брат и еще куча людей, бумаги, за которые Извольский был готов заплатить не меньше пятидесяти тысяч долларов, бумаги, которых было достаточно, чтобы упрятать в тюрьму половину верхушки Чернореченска и, возможно, самого Негатива, — они были просто никому не нужны?
Толстый вице-премьер Володарчук даже не глянул на них, потому что ему важно было поставить комбинат на колени и надеть на него ошейник, припасенный союзным Володарчуку банком, Извольскому они были не нужны, потому что он решил пойти на мировую с бандюками, следствию они были не нужны, потому что компрометировали правительство и федеральный бюджет…
Белый телефон резко зазвонил. Черяга глядел на него некоторое время, не шевелясь, но телефон продолжал надрываться и скандалить, и наконец следак взял трубку.
— Алло! Славик!
— Кто это? — спросил Черяга.
— Это Шманов, начальник дороги! Буди Славку!
— Что вам надо? — хмуро уточнил Денис.
— Скажи, что шахтеры снялись с рельс! Вагоны будут на заводе через пять часов!
— Вячеслав Аркадьевич на заводе, — сказал Денис.
Шманов бросил трубку.
Забавно. Начальник железной дороги. А кто же звонил Извольскому полчаса назад?
Внезапно Денис подумал, что оставаться ему в этом доме крайне опасно. Утром сюда пожалуют Негатив с Премьером. За своими тридцатью процентами или сколько им там просватано. Он, Денис убил трех людей Негатива, и даже если Негатив об этом за прочими хлопотами еще не осведомлен, то уж Извольский не замедлит его просветить.
Негатив наверняка захочет содрать с Дениса шкуру, и вряд ли Извольский будет этому препятствовать. Он ведь даже этого несчастного Мисина, своего школьного друга, сдал в крепостные Премьеру. Как там сказал Извольский, выкидывая своего предшественника? «Если хочешь благодарности, заведи себе пуделя».
Да и за что Извольскому быть ему благодарным? За бумаги? Но бумаги эти, как выяснилось, годны только на удобрение полей. За то, что на восемь часов раньше узнал, что Негатив с Премьером учредили ему роскошнейшую подставу? Ну и что это изменило?
Наоборот — Извольскому совершенно невыгодно, чтобы на свете был человек, которому доподлинно известно, кому проданы 30 % акций комбината. И, возможно, он был так откровенен потому, что беседовал с почти что покойником. Директор, по кличке Сляб, должен быть только благодарен Негативу, если тот возьмет все хлопоты на себя.
Надо было вставать, будить Ольгу, куда-то бежать. Куда? В Москву? Смешно. Хорошо расследовать дела про маньяков. Маньяк не занимает высоких постов, не заседает в правительстве, не является членом совета директоров меткомбина-та… За маньяка никто не заступится, его можно гасить всем имеющимся в распоряжении арсеналом, и судья не возьмет взятки у маньяка…