— Погоди с бумагами. Скажи прямо, чем помочь?
— Серго Константинович, нужно привлечь Ипатьева. Без него качественного топлива не получим.
Орджоникидзе прищурился:
— Владимира Николаевича? Хм… — он побарабанил пальцами по столу. — Сложный вопрос. На него многие зубы точат. Правые его своим считают, ОГПУ подозревает…
— Но вы же знаете ему цену как ученому.
— Знаю, — Серго встал, прошелся по кабинету. — Помню, в двадцать седьмом еле отбили его. Сейчас, правда, времена другие… — он остановился, посмотрел на меня. — Ладно, что предлагаешь?
Я кратко изложил план с институтом. Орджоникидзе слушал внимательно, иногда кивая:
— Хорошо придумано. Институт под наркоматом, значит, я смогу прикрыть. С товарищем Сталиным я поговорю, объясню важность для промышленности. Он поймет, сам всегда за технический прогресс.
— А с ОГПУ?
— Не твоя забота, — отмахнулся Серго. — Ягода знает мое отношение к спецам. Да и военные, я слышал, уже подключились? — он хитро глянул на меня.
— Есть некоторые договоренности…
— Вот и хорошо. Действуй. Только учти, результат нужен быстро. Сам понимаешь, время сейчас такое… горячее.
Уже у дверей он окликнул меня:
— И вот еще что. Я слышал, Студенцов из «Южнефти» уже начал какие-то игры? Ты с ним поосторожнее. Скользкий тип. За ним многие стоят.
— Справлюсь, Серго Константинович.
— Верю. Но если что, сразу ко мне. Мы таких деятелей знаем, как осаживать.
Выйдя из наркомата, я перевел дух. Теперь, с поддержкой и военных, и Орджоникидзе, можно всерьез готовиться к разговору с Ипатьевым. А Студенцов… что ж, пусть готовит интриги. Посмотрим, чья возьмет.
Вечером я собрал в своем кабинете Величковского и Мышкина. На столе дымился крепкий чай в подстаканниках, горела настольная лампа под зеленым абажуром.
— Итак, что мы знаем об Ипатьеве? — я раскрыл блокнот. — Николай Александрович, вы его хорошо знаете лично.
Величковский снял пенсне, протер стекла:
— Владимир Николаевич… Как бы точнее описать… Генерал-лейтенант царской армии, между прочим. Академик. При этом удивительно скромен в быту. Его страсть только наука, особенно катализ при высоких давлениях.
— А что необычного в его привычках? — я пристально посмотрел на Мышкина.
Тот достал неизменную записную книжку:
— По нашим данным, Ипатьев каждый день работает в лаборатории строго с шести утра. Обязательно сам проверяет показания приборов. Коллекционирует старинные манометры. Считает их более точными, чем современные.
— И еще, — добавил Величковский, — он фанатично предан своей установке высокого давления. Сам сконструировал ее еще до революции. Называет «моя старушка».
Я сделал пометку в блокноте:
— А что случилось с той установкой?
Мышкин чуть подался вперед:
— Она до сих пор хранится в запасниках Военно-химической академии. После отъезда Ипатьева ее законсервировали.
— Вот как… — я задумался. — А если…
— Леонид Иванович, — Величковский вдруг оживился, — вы думаете о том же, о чем и я? Его «старушка»…
— Именно, — я быстро набросал план. — Мышкин, вы можете организовать доступ к установке?
— Через военных — да. Но потребуется время на расконсервацию.
— Сколько?
— Дня три-четыре. Нужно очень аккуратно, механизмы тонкие.
— А самое главное, — добавил Величковский, — там есть манометр «Шеффера и Буденберга» 1898 года. Ипатьев говорил, что это лучший прибор, который он когда-либо видел.
Я продолжал писать:
— Хорошо. Значит, так: готовим лабораторию в новом здании. Устанавливаем его «старушку». Рядом монтируем современное американское оборудование для сравнения. И…
— И он не устоит, — закончил Величковский. — Для Владимира Николаевича возможность сравнить работу его установки с новейшими образцами — это как для ребенка конфета.
— Более того, — тихо добавил Мышкин, — через свои каналы я узнал, что в Америке ему не дают развернуться. Держат как консультанта, но к серьезным разработкам не подпускают. Берегут секреты.
Я встал, прошелся по кабинету:
— Значит, решено. Мышкин — организуете доставку установки. Николай Александрович — проверите ее состояние, подготовите к запуску. Я договорюсь о помещении и новом оборудовании.
— И где встреча? — спросил Величковский.
— В лаборатории. Без официоза, без начальства. Только он, его любимая установка и возможность по-настоящему заниматься наукой.
Когда они ушли, я еще долго сидел над планом. Все должно быть идеально. Каждая деталь. Ипатьев — ученый старой школы, он оценит тщательность подготовки.