— Пойдем, дорогая, там нам все скажут, — его голос прозвучал непривычно тихо и мягко, почти с нежностью.
Девушка впала в новый ступор. Она впервые видела этого человека — всегда собранного, холодного, неприступную скалу — таким… живым, раздавленным и одновременно сильным. Он словно видел насквозь ее отчаяние и понимал, что его жена справится сама, а вот эта хрупкая девочка, которую он когда-то едва замечал, сейчас на грани. Он повел ее за собой, и она послушно поплелась, ощущая, как по щеке скатывается единственная, обжигающе горячая слеза.
— Спасибо, — прошептала она не то ему, не то просто в воздух, но он услышал и лишь чуть сильнее сжал ее руку.
Компания поднялась на третий этаж. Майла с Вероникой остались в холле ожидания, упав на жесткий пластиковый диванчик, — их, чужих, не пустили дальше. Они могли лишь сидеть и мучительно гадать, что творится за той самой белой дверью. Рейн не пошел с родителями. Он опустился на корточки перед девушками, его большие, сильные руки бережно обхватили их ледяные ладони.
— Все будет хорошо… — хрипло проговорил он, но в его собственных глазах бушевала такая же буря страха и бессилия. Он пытался быть опорой, хотя сам едва держался.
Часы на стене отсчитывали секунды громким, металлическим тиканьем, каждый щелчок отзывался в висках болезненным ударом. Время растянулось, стало вязким и давящим. Троица сидела, погруженная в тягостное молчание, и каждый был заложником собственных ужасных мыслей.
Когда дверь в коридор наконец распахнулась, они вздрогнули и резко вскочили, как по команде. На пороге стояла миссис Одри. Ее лицо было серым, бескровным, а в глазах — пустота, настолько глубокая и бездонная, что становилось страшно. Майле не потребовалось ни слова. Один лишь взгляд — и она все поняла. Все было хуже, чем они могли предположить.
— Это я виновата, миссис Одри! — ее голос сорвался на истеричный шепот, слезы хлынули ручьем. — Если бы я не показала это видео, он бы был с нами, и все было бы хорошо!
Миссис Одри оказалась рядом в мгновение ока. Она резко, почти грубо обхватила Майлу за плечи и прижала к своей груди, к дорогой ткани пальто, пропахшей духами и слезами.
— Дорогая моя, ты ни в чем не виновата! — ее голос дрожал, но звучал с невероятной силой. — Ты сделала все правильно. Просто… таковы были обстоятельства. Врачи борются за его жизнь. — Она говорила это, гладя Майлу по волосам, но в ее собственных глазах не было веры. Была лишь бесконечная, вымораживающая душу надежда-отчаяние.
Каждая секунда в этой больнице оставляла на каждом свой кровавый след. Напряжение висело в воздухе плотной, удушающей пеленой, заставляя каждого переживать свое горе в одиночку, даже сидя рядом.
— Так, дамы! — внезапно громко, почти грубо прогремел голос мистера Паклена. Он вышел из кабинета, его лицо было словно высечено из камня. — Успокоиться! Ваше нытье ничем не поможет! — Он говорил твердо, властно, но каждый, кто видел напряжение в его скулах и тень беспомощности в глазах, понимал — это крик его собственной боли. Он был горой этой семьи, тем, кто всегда все исправлял. А сейчас не мог сделать ничего. И его ранила до глубины души эта беспомощность и вид страдающих близких. — Он сильный засранец, — тише, почти шепотом, добавил он, опускаясь в кресло рядом. — Он справится.
— Нужно ждать. До конца операции, — безжизненно произнесла миссис Одри и утянула за собой Майлу на диван, не отпуская ее холодную руку.
Тиканье часов вновь заполнило пространство, монотонное, неумолимое, сводящее с ума. Оно погружало всех в тяжелый, тревожный транс, где каждая минута тянулась как вечность. И когда дверь в операционный блок наконец распахнулась, и на пороге появилась усталая фигура в белоснежном халате и маске, сползшей на шею, — все, как один, резко подскочили на ноги, застыв в немом, исступленном ожидании приговора.
— Семья Хокинсов? — тихий, уставший голос прозвучал как гром среди ясного неба. Врач вышел из операционной, снимая стерильную шапочку. Его лицо было серым от усталости, на лбу — следы от давящих резинок маски, а в глазах — тяжелая, профессиональная отстраненность, за которой скрывалось море пережитого за эти часы напряжения.