— Да… — выдохнула миссис Одри, сделав шаг вперед. Ее пальцы бессознательно впились в рукав собственного пальто, сжимая ткань до побеления костяшек.
— После операции мы ввели Джексона в искусственную кому… — его слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные, словно удар гильотины. По лицам собравшихся пробежала волна шока, заставив их замереть. — Мы провели сложнейшие вмешательства на позвоночнике, но… потери крови были слишком велики. Организм не справился с нагрузкой. Теперь его жизнь — в руках его собственного тела. Выход из комы — это только его воля и его силы. — Он говорил ровно, монотонно, отработанными фразами, но каждая из них впивалась в слушателей отточенными лезвиями.
— Вы хотите сказать… что он может из нее и не выйти? — голос Рейна прозвучал хрипло, сдавленно, будто сквозь плотную ткань. Врач молча, почти незаметно кивнул. Этот простой жест обрушил на последние остатки надежды тяжеленный свинцовый колокол. В холле воцарилась гробовая тишина, такая густая, что в ней можно было задохнуться. У каждого в горле стоял тот самый ком — горячий, колючий, невыплаканный.
— Можете ехать домой. О состоянии будем информировать. Навещать можно с завтрашнего дня, — добавил врач, но его слова уже не доходили до сознания. Они проваливались в вату шока и отчаяния. Он развернулся, оставив их наедине с этим приговором, который каждый ощущал как вынесенный лично себе.
Миссис Одри медленно, как раненое животное, опустилась в ближайшее кресло. Слезы текли по ее лицу беззвучно, ровными, бесконечными ручьями, размывая безупречный макияж. Ее взгляд был пустым и устремленным в никуда, в какую-то точку на отвратительно белой стене. Мельчайшие капилляры в глазах лопнули, окрашивая белки в розоватый, болезненный цвет. Она сидела совершенно неподвижно, и только легкая дрожь в плечах выдавала бушующую внутри бурю горя.
Майла не могла сдержать рыданий. Они вырывались из ее груди сдавленными, хриплыми всхлипами. Каждый вдох давался с мучительной болью, будто легкие были наполнены битым стеклом. Она вся сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться. Чувство вины душило ее, тяжелое и липкое, как смола. Это я. Это все я.
Рейн крепко, почти до боли, обнимал Веронику, прижимая ее голову к своей груди. Девушка тихо хлипала, ее тело мелко дрожало. Сам Рейн старался держаться, выпрямив спину и сжав челюсти. Но предательские слезы медленно скатывались по его щекам, оставляя мокрые блестящие дорожки на загорелой коже. Он смотрел в стену прямо перед собой, но видел лишь брата — дерзкого, вспыльчивого, живого. И этот образ разбивался о холодную реальность слов врача.
Мистер Паклен стоял чуть в стороне, его мощная фигура была напряжена до предела. Кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Его взгляд, мрачный и тяжелый, был прикован к закрытой двери реанимации. В его обычно непроницаемых глазах бушевала ярость — ярость против собственного бессилия, против несправедливости, против хрупкости жизни.
— Доктор, я подойду к вам позже, — его голос прозвучал низко и хрипло, но с привычной властной ноткой. Врач лишь кивнул, прежде чем скрыться за дверью.
И снова их накрыла тишина. Глубокая, всепоглощающая, нарушаемая лишь прерывистыми вздохами и тихими всхлипами. Каждый остался наедине со своим горем, своим страхом и своей виной, связанные воедино одной страшной нитью — ожиданием чуда, которое могло и не случиться.
Долгие, мучительные дни текли тягуче и бесцельно. Учеба закончилась, и эта внезапная свобода обернулась проклятием — нечем было занять ум, чтобы хоть на минуту убежать от гнетущих мыслей. Майла пребывала в тихом омуте печали, и каждой ночью ее подушка промокала от беззвучных, горьких слез. Она ненавидела себя всей душой. Это она сняла то видео, это она обрушила позор на Кэролин, и это из-за ее действий вспыльчивый Джексон бросился прочь, прямо под колеса машины. Теперь он лежал в глубокой коме, привязанный к больничной койке, а его жизнь висела на тончайших нитях трубок и проводов.
На второй день они все пришли его навестить. Это был самый тяжелый и мучительный визит в их жизни. Видеть его — бледного, неподвижного, чуждого всему миру, дышащего лишь благодаря аппарату, — и не иметь возможности помочь, было невыносимой пыткой.
Мистер Паклен, стиснув зубы от бессилия, сделал все, что мог: выделил сыну отдельную палату и нанял круглосуточный персонал для ухода. Только так он мог хоть что-то контролировать в этой ситуации. Вероника отказалась уезжать с родителями за границу, оставаясь с Рейном. Атлет держался молодцом, но она видела, как он медленно угасает изнутри. Семья Хокинсов, потрясенная до основания, неожиданно сплотилась так, как не сплачивалась никогда прежде. Они были опорой друг другу и поддержкой!