Эти тяжелые дни ясно показали, кто друг, а кто враг. Те, кто по-настоящему знал и уважал Джексона, приходили поддержать его и семью. Но та, что стала причиной его бед, так и не появилась у больницы, предпочитая прятаться ото всех. Команда «Акулы» пришла в полном составе, чтобы поддержать брата своего капитана, и Рейн был безмерно благодарен за эту верность. Берт пытался шутить, стараясь развеять атмосферу, но и ему было тяжело находиться в угнетенной атмосфере.
И вот наступил день рождения Джексона. Он пришел как ураган среди ясного неба, жестокий и нежеланный. Миссис Одри, которая еще недавно с таким трепетом ждала этот праздник, теперь не могла заставить себя улыбнуться. Этот день отнимал у нее последние силы, напоминая о всех несбывшихся надеждах на примирение. Кома сына травмировала семью, высасывая из их жизни всю радость и краски. Каждый день был серым, монотонным и приносил лишь пустоту.
Майла спустилась в гостиную, и ее обволок густой, сладковатый аромат свежей выпечки с яблоками и корицей. Она знала, что это значит. Миссис Одри была на кухне. В трудные минуты она всегда обращалась к духовке, замешивая тесто и творя свою магию. Особую выпечку. Любимую выпечку Джексона.
Женщина стояла у открытой дверцы духовки, но взгляд ее был пустым и отсутствующим. Она медленным движением, прихваткой доставала противень с румяными, идеальными штруделями, но сама будто находилась где-то очень далеко. Не здесь, в этой тихой, пропахшей корицей кухне, а там, в больничной палате, рядом с сыном.
— Вечером поедешь его навестить? — тихо, почти шепотом спросила она, не оборачиваясь. Ее голос звучал плоско, безжизненно. Казалось, она больше не могла выносить вида сына, прикованного к аппаратам, — это зрелище заставляло ее собственную жизнь терять всякий смысл.
— Да, конечно, — тут же согласилась Майла, ее собственное сердце сжалось от боли. — У него ведь день рождения сегодня. Одному его праздновать как-то неправильно... — ее голос дрогнул, и плечи бессильно опустились. Она представила его там — такого одинокого, такого ослабленного и похудевшего в больничной койке. — Пускай он бы и хотел убежать от всех и быть один... но не в такой же день.
Она подошла к столешнице, где лежал теплый, дымящийся штрудель. Аромат был таким знакомым, таким домашним и уютным, что становилось невыносимо больно от контраста с той ледяной реальностью, что их окружала. Это был пирог любви, испеченный в печали, и каждое яблочко в нем было слезой, а каждая щепотка корицы — горстью отчаяния.
Машина плавно остановилась у центрального входа больницы, и пятеро пассажиров молча вышли из внедорожника. Их движения были замедленными, тяжелыми, будто ноги были налиты свинцом. Они двинулись к лифту, но Майла предпочла лестницу, цепляясь за холодные перила, как за якорь спасения. Каждый шаг давался с усилием. Поднявшись на третий этаж, она тяжело выдохнула, сглотнув подступивший к горлу ком. За эти дни она возненавидела это место всеми фибрами души. Эти стерильные стены давили на нее, словно живой кошмар, напоминая о ее вине и его страданиях.
В палате царила неестественная, приглушенная атмосфера. Они старались — боже, как они старались — улыбаться, говорить легкие, ободряющие слова, праздновать. Миссис Одри разложила на тумбочке тот самый яблочный штрудель с корицей, нарезала аккуратные кусочки. Они ели почти механически, запивая чаем, который казался горьким, как полынь. Их взгляды то и дело украдкой скользили к кровати, к неподвижной фигуре под простыней, к мониторам, мерцающим ровными, гипнотизирующими линиями. Надежда была хрупкой и тихой, как паутинка, и с каждым часом она таяла под грузом молчания. Врачи приходили, осматривали, что-то бормотали в карту и уходили с одинаковыми, ничего не значащими лицами. Все зависело от него. Только от него.
Постепенно семья начала собираться домой. Прощались тихо, почти на цыпочках, будто боялись его разбудить. Но Майла не могла заставить себя уйти.
— Я... я останусь еще ненадолго, — тихо сказала она, и в ее голосе прозвучала такая щемящая тоска, что никто не стал возражать.
Она опустилась в кресло у кровати, доставая из сумки маленькую, тщательно упакованную коробочку. В ней лежали те самые красные кожаные перчатки. Она взяла их в руки, и пальцы ее задрожали. Она перебирала мягкую кожу, гладила швы, и горькая, невыносимая улыбка тронула ее губы. Слезы, предательские и горячие, снова выступили на глазах. Она шмыгнула носом, смахивая их тыльной стороной ладони, оставляя на коже влажные соленые дорожки.