Потом она поднялась и подошла к нему. Его лицо было безжизненной маской. Бледное, с темными, зловещими кругами под закрытыми глазами. Исхудавшее до такой степени, что скулы резко выступали, а кожа натянулась на лице, обнажая изможденный, хрупкий череп. Он угасал на глазах, питаемый капельницами, теряя себя с каждым днем.
Сердце Майлы сжалось так больно, что она едва не вскрикнула. Она осторожно, с бесконечной нежностью, прикоснулась к его руке, лежащей поверх одеяла. Его пальцы были холодными и беспомощными. Она переплела свои пальцы с его, сжала их, пытаясь передать хоть каплю своего тепла, своей жизни.
— Почему все стало так плохо? — ее голос прозвучал сдавленным, разбитым шепотом. — Мы только начали... привыкать друг к другу. Наши прогулки, ночные переписки... мне казалось, что ты что-то чувствуешь. — Слова лились путаным, бессвязным потоком, вырываясь наружу вместе со слезами. — Ты обещал исправиться... а потом снова сделал мне больно. А потом сказал, что нужна моя помощь... а я тебя послала... Но я же помогла тебе в итоге... — Она вытерла лицо, пытаясь взять себя в руки, и перевела взгляд на перчатки. — Вообще-то... я купила тебе перчатки. Ты вечно ходил без них, и у тебя были мозоли... — Она сама слышала, какой это был бред, но ей отчаянно хотелось говорить с ним, выпытать у него любой ответ, любое движение, любой знак.
Ее сердце колотилось в груди с такой силой, что казалось, вот-вот разорвет ребра. Она привыкла к этой боли, смирилась с ней. Осторожно, боясь причинить ему вред, она приподняла его кисть и надела на нее одну перчатку, затем другую. Кожаный материал идеально облегал его похудевшую руку. Горькая, счастливая улыбка тронула ее губы.
— Ну что, Критин? — вскрикнула она, голос срываясь на слезах. — Нравятся они тебе или нет? — Она толкнула его в плечо. — Я кому старалась, а? — выкрикнула она еще громче, и ком в горле сдавил ее так, что стало трудно дышать. С каждой секундой находиться здесь, видеть его таким, становилось все невыносимее. Она сделала неуверенный шаг назад, к выходу, готовая сбежать от этого молчания.
И в этот миг сквозь монотонное гудение аппаратов прорвался тихий, хриплый, еле слышный шепот:
— Красные... — послышалось из кровати.
Майла замерла на месте, не веря своим ушам.
Аппараты вдруг громко, пронзительно запищали, заставляя ее инстинктивно зажмуриться от резкой боли в ушах.
— Черные... лучше... — тот же голос, слабый, с трудом выговаривающий слова, но абсолютно узнаваемый.
Майла резко обернулась. Сердце в груди остановилось, а потом заколотилось с бешеной силой. Он лежал в той же позе, но его глаза — уставшие, впалые, но ясные — были широко открыты и смотрели прямо на нее. Его губы были слегка приоткрыты, будто он все еще пытался что-то сказать.
— Спасибо! — хрипло проговорил он.
В следующее мгновение дверь в палату распахнулась, и внутрь ворвалась бригада врачей. Кто-то из них крепко схватил Майлу за плечо и мягко, но настойчиво вывел из палаты в коридор.
Она не сопротивлялась. Она стояла в ярко освещенном больничном коридоре, и по ее лицу текли слезы. Но это были слезы совсем другие. Сначала она тихо засмеялась — счастливо, почти истерично. Потом смех перешел в рыдания, но в них была не боль, а безумное, всепоглощающее облегчение и радость. Она, должно быть, выглядела полной идиоткой — рыдающей, смеющейся, с размазанной тушью и сияющей улыбкой.
И в этот момент из лифта выбежали запыхавшиеся Хокинсы. Они не успели даже выйти из больницы, получив вызов от дежурного врача. Их лица были бледными от ужаса и надежды, и они застыли перед Майлой, читая ответ в ее глазах, полных слез счастья.
Часть 52
Неделя пролетела в сумасшедшем вихре эмоций, медицинских осмотров и тихой, осторожной радости. Больница постепенно отпускала Джексона, но ее след оставался — в тени под глазами, в резкой худобе, в той осторожной медлительности, с которой он теперь двигался. Но он был жив. Он дышал. И это было главным чудом того года.
Рождественское утро в особняке Хокинсов наступило тихо, окутанное морозной дымкой и запахом хвои. Гирлянды мерцали на огромной елке в гостиной, отражаясь в блестящих шарах и в глазах собравшихся — глазах, в которых наконец-то появился не только свет надежды, но и умиротворение.
Джексона привезли из клиники утром. Врачи разрешили праздник дома с условием строжайшего соблюдения режима. Он сидел в инвалидном кресле у подножия елки, закутанный в мягкий плед. Его ноги, все еще слабые и не слушавшиеся до конца, были надежно упрятаны. Лицо было бледным, но уже не таким исхудавшим, а в глазах, уставших, но ясных, теплился огонек — тот самый, дерзкий и живой, который все так боялись потерять.