Майла не отходила от него ни на шаг. Она то поправляла плед, то несла ему чашку теплого чая, то просто молча стояла рядом, положив руку на спинку его кресла, словно своим присутствием стараясь передать ему часть своего тепла и сил. Она стала его тенью, его тихим, ненавязчивым защитником.
Подарки были уже почти разобраны, создав вокруг кресла Джексона красочный хаос из оберточной бумаги и лент. Воздух был наполнен смехом и запахом мандаринов. И вот в какой-то момент, когда Рейн начал рассказывать какую-то забавную историю из их детства, Джексон попытался приподняться, опереться на подлокотники. В его глазах читалось упрямое желание — встать. Хотя бы на мгновение. Быть не зрителем, а частью этого праздника.
Мускулы его дрогнули, и он едва заметно покачнулся. Миг — и взгляды всей семьи устремились на него. Не осуждающие, нет. Полные трепетного, почти панического страха и заботы. Миссис Одри замерла с блюдом в руках, ее глаза расширились. Рейн прервал рассказ на полуслове.
Джексон увидел это. Увидел, как все застыли, затаив дыхание. И это молчаливое, всеобщее напряжение стало для него стеной. Он сжал губы, взгляд его на секунду помутнел от досады и злости на собственную слабость. Без единого слова, с покорностью, которая резала сердце, он медленно, очень аккуратно опустился обратно в кресло и откинулся на спинку, отвернувшись к елке.
— Если еще раз попытаешься встать... — тихий, ядовитый шепот Рейна прозвучал как удар бича, хотя на его губах играла широкая, слишком театральная улыбка. Он облокотился на спинку кресла брата, и его взгляд был одновременно насмешливым и стальным. — ...я тебе лично сломаю обе ноги. Самолично. Чтобы уж наверняка.
Майла, стоявшая рядом с подносом горячего глинтвейна, только хихикнула. Ее глаза блестели озорством и пониманием этой мрачноватой братской игры.
— А я помогу закутать твои сломанные лапки в самый пушистый плед и буду катать на этой коляске с ветерком! — она подмигнула Джексону, сверкнув белоснежными зубами. — После этого мы оформим на тебя опеку по инвалидности, и ты больше никогда в жизни не сядешь на своего «металлического монстра», если, конечно, не будешь нас слушаться...
Миссис Одри и мистер Паклен, стоявшие у камина с бокалами в руках, застыли в полном ступоре. На их лицах читалась смесь ужаса, недоумения и попытки понять, серьезно ли это все говорят. Вероника как раз вышла из кухни с новым блюдом и замерла на пороге, рот ее был приоткрыт от изумления.
Но через секунду напряжение разрешилось. Миссис Одри фыркнула, и по ее лицу пробежала сдержанная, понимающая улыбка. Она наконец осознала, что эта жестокость — лишь странная, исковерканная забота. Так они пытались удержать сына от новых глупостей, обернув свою тревогу в колючую оболочку черного юмора.
— Ох... Знаешь, Майла, мне нравится твое предложение, — с легкой театральностью произнесла она, поднося бокал к губам. — Я безусловно подумаю над ним. Возможно, оформим опеку совместную. — И с этими словами она грациозно развернулась и направилась обратно на кухню, будто обсуждала не калечение собственного сына, а выбор нового сорта чая.
Джексон сидел в своем кресле, насупившись, как обиженный подросток. Его пальцы барабанили по подлокотнику. Эта беспомощность душила его, отнимала последние крохи того дерзкого, самоуверенного парня, которым он был раньше. Он ненавидел, что на него смотрят — с жалостью, со страхом, с осторожностью. Он всегда был в центре внимания, но совсем другого. А сейчас чувствовал себя диковинкой в зоопарке.
Но глубоко внутри, под всей этой желчью и раздражением, теплился странный, тихий огонек. Это была любовь. И благодарность. Они были тут. Все. Рейн, который грозился сломать ему ноги, но не отходил ни на шаг в больнице. Отец, который молча решал все организационные вопросы. Мать, пекущая его любимые пироги. И она. Майла. Которая не боялась его таким. Которая дразнила его и шутила так, будто он не изменился ни капельки. Они напугались за него. Теперь его очередь быть слабым. И он примет их помощь. Потому что заслужил. И потому что они — его.
— Может, покатимся по парку? — тихо, почти негромко спросил он, обернувшись к Майле. В его голосе не было прежней дерзости, только усталая просьба.
Майла ответила ему самой нежной, понимающей улыбкой, от которой что-то теплое и щемящее свернулось у него в груди.
— Конечно, — просто сказала она.
Она плавно развернула коляску и направила ее к выходу в сад. По пути она наклонилась и поправила сползший с его колен плед, ее пальцы ненадолго задержались на его руке, легкое, ободряющее прикосновение.