За стеклянной дверью лежал заснеженный парк, искрящийся в лучах рождественского утра. Холодный, чистый воздух и тишина — вот что им сейчас было нужно. И возможность быть наедине, где он мог перестать быть «пациентом» и снова стать просто Джексоном. Хотя бы на время.
Майла выкатила кресло на утоптанную снежную дорожку сада, ту самую, где когда-то бродила вечерами, пытаясь убежать от тревожных мыслей. Воздух был морозным и хрустально-чистым, каждый выдох превращался в маленькое облачко. Джексон молча улыбался, ощущая непривычную, но такую желанную заботу. Ее руки, уверенно ведущие коляску, ее теплое присутствие за спиной — все это согревало его лучше любого пледа. Впервые за долгое время он чувствовал себя не обузой, не объектом жалости, а нужным. Нужным именно ей. И это чувство было таким острым и ярким, что даже временная беспомощность отходила на второй план.
Они оставили за спиной шумный, наполненный жизнью дом, но он словно чувствовал исходящее от него тепло даже здесь, в прохладной тишине заснеженного сада. В этом самом месте он не раз прятался ото всех, чтобы побыть наедине со своим горем и злостью. Теперь же здесь, с ней, все было иначе.
Его сердце дрогнуло и пропустило удар, когда ее теплая, без перчатки, ладонь легла ему на плечо, мягко сжимая его через толстую ткань свитера. Он повернулся к ней, и его взгляд встретился с ее глазами — такими же огненными, какими запомнил их в тот день на мотоцикле, но теперь в них плескалось не дерзкое веселье, а бездонная нежность и тихое, все понимающее тепло. Им не нужны были слова. Тишина между ними была красноречивее любых признаний. Плавное движение коляски, ее рука на его плече — это говорило обо всем.
Коляска мягко катилась вперед, к их месту — к старой скамье под ветвистым дубом, где они когда-то сидели в тягостном молчании несколько недель назад. Но не успели они приблизиться, как со стороны кустов донесся радостный, нетерпеливый лай, и на дорожку, сметая снег лапами, вылетел Чак. Пес мчался к ним на всех парах, его пушистый хвост вилял так, что казалось, вот-вот оторвется, а язык болтался из стороны в сторону.
— Чак! — радостно, почти по-детски воскликнул Джексон, и его лицо озарила самая искренняя улыбка за все эти долгие дни. Он высвободил руку из-под пледа и протянул ее вперед, чтобы почесать пса за ухом. Чак тут же поддался, тычась мокрым носом в его ладонь и зажмуриваясь от блаженства, его хвост выметал на снегу веер узоров.
Майла рассмеялась, и ее смех прозвенел в морозном воздухе, как колокольчик. Она, словно маленькая девочка, обошла коляску и опустилась на корточки рядом, присоединившись к ласкам. Ее пальцы нежно ворошили густую шерсть на брюхе Чака, а тот лишь громко вздохнул от счастья, перевернувшись на спину и подставляя им сразу все свои самые уязвимые места для почесываний.
Вот они трое — парень в инвалидном кресле, девушка, сидящая на корточках в снегу в своем нарядном рождественском свитере, и восторженный пес, виляющий хвостом. Заснеженный сад, тишина, нарушаемая лишь довольным посапыванием Чака, и два сердца, бьющиеся в унисон, медленно залечивая свои раны. Это и было самое главное рождественское чудо — не подарки под елкой, а это тихое, безмятежное счастье, найденное среди снега и тишины.
Майла подкатила кресло к самому стволу старого дуба, его ветви, припорошенные снегом, образовывали над ними уютный, тихий шатер. Она присела на холодную скамью рядом, не сводя с Джексона взгляда. Он все еще механически чесал Чака за ухом, но его пальцы замедлили движение, а взгляд стал отсутствующим, устремленным куда-то вглубь себя. Майла видела, как его глаза потускнели, стали пустыми и далекими. Ей показалось, что какое-то темное, тяжелое воспоминание накрыло его с головой, утянув в свой мрачный омут. Но она не стала ничего спрашивать. Не стала лезть в его раны с расспросами. Она просто ждала, дыша с ним в одном ритме, готовая принять все, что он захочет сказать.
Они сидели в тишине. Крупные, ажурные снежинки кружились в медленном, гипнотическом танце, беззвучно ложась на белую пелену вокруг и на темную шерсть Чака, свернувшегося калачиком у колес коляски.
И тогда раздался его голос. Тихий, прерывистый, будто пробивающийся сквозь толщу лет.
— Когда я был другим... — начал он шепотом, опуская взгляд на свои беспомощные ноги, укрытые пледом. — Мы втроем… обожали играть в снежки. Каждый зимний день был как новый праздник. Мы постоянно что-то придумывали. Дети… — он горько улыбнулся одними уголками губ, и его глаза блеснули влагой. — Глупый ребенок… Увидел мотоцикл и так им загорелся, что уговорил отца купить. А потом побежал радостный учиться на трюки… — он замолчал, сглотнув ком, вставший в горле.