Она повернулась и пошла к дому, погруженная в свои мысли, в воспоминания о прошедшем вечере – о бешеной скорости, страшном падении, его губах на своих и его уязвимости в больничном свете. Не заметила, как в одном из темных окон второго этажа мелькнуло движение. Занавеска чуть колыхнулась. Рейн, проснувшийся от шума такси, стоял у окна, наблюдая, как его подруга возвращается домой среди ночи, одетая в кожаную куртку Джексона.
Часть 34
Комната казалась слишком тихой после грохота мотоциклов и адреналина вчерашнего дня. Майла металась между кроватью и окном, будто в ней поселился рой тревожных пчел. Каждая клеточка тела звенела от нахлынувших воспоминаний. Весь день с Джексоном! Пусть изуродованный падением, с повязкой на затылке и скрытой болью в ребрах, но их день. Их смех, визг резины, тот безумный, пыльный поцелуй у обрыва... Мысли о нем, о его внезапной мягкости, о том, как он доверчиво оперся на нее в больнице, заставляли сердце биться чаще, а внутри разливалось сладкое, но опасное тепло. Эта хрупкая близость, возникшая на грани боли, была бесценна и пугающе нестабильна. Что будет дальше? Снова оттолкнет? Или...?
Колледж наутро встретил привычным шумом, но он словно скользил по поверхности. Любимые преподаватели, подруги – все казалось чуть приглушенным. Особенно Виктория, с которой они с каждым днем становились все ближе, делились сокровенным. А вот Рейн... Он словно растворился в толпе. Его обычная шумная бравада сменилась ледяной отстраненностью. Он ловил ее взгляд и тут же отводил глаза, менял маршрут, лишь бы не пересекаться в коридоре в доме. Эта нарочитая невидимость резала по живому. Майла пыталась выведать у Вероники, что стряслось с их другом, но та лишь пожимала плечами, ее глаза отражали искреннее недоумение: "Сам черт ногу сломит, что у него в голове!"
Тревога клокотала внутри Майлы, подпитываясь еще одним фактом: он не появлялся. Джексон. Его место в аудитории пустовало, как зияющая рана. Мысль о том, что он, вопреки всем запретам врачей и ее мольбам, уже вскочил на проклятый байк и носится где-то, сводила с ума. Она представляла его, бледного, с тенистыми кругами под глазами, стиснувшего зубы от боли на каждой кочке. "Идиот, упрямый, безнадежный идиот!" – мысленно кричала она. Но тут же голос разума шептал: с сотрясением и трещиной в ребре учиться – пытка. Ему нужен покой. Тишина. Хотя бы несколько дней. Но знает ли он сам слово "покой"?
Вечером телефон наконец ожил знакомой мелодией. Сообщение от него. Не дежурное "жив-здоров", а поток слов. О погоде, о надоевшем друге у которого он ошивается, о глупом фильме по телевизору. Майла отвечала, улыбка сама прилипала к губам, а щеки горели румянцем. Этот обычный, почти бытовой разговор был таким... странным. Таким неджексоновским. Таким теплым. Она утопала в этом смущении, в этой новой, нежной волне, накрывшей с головой. Неужели падение что-то переломило? Или это лишь временная слабость?
Сад Хокинсов ночью... и несколько других, менее дружелюбных псов, охраняющих территорию. Майла всегда побаивалась их низкого рычания за забором. Но Чак... Чак был другим. Большим, теплым комком преданности. Не раздумывая, она накинула его кожанку – грубую, пахнущую бензином, дорогим одеколоном и им – и выскользнула в ночь.
Прохладный воздух сада обнял ее. Фонари отбрасывали длинные, таинственные тени от вековых деревьев. Она шла по знакомым дорожкам, шурша гравием, прислушиваясь к ночным звукам. "Чак? Чак, где ты, мальчик?" – позвала она шепотом, стараясь не разбудить весь дом. И тут в дальнем углу сада, там, где свет фонаря едва достигал, мелькнуло движение. Большая темная тень отделилась от клумбы и радостно, но почти бесшумно помчалась к ней. Чак! Он тыкался холодным носом в ее ладонь, вилял всем корпусом, скулил от счастья. Майла присела, погрузив пальцы в его гладкую шерсть, ощущая мощь и нежность одновременно. И тут ее взгляд упал на старую каменную скамью под огромным дубом.
Там, в глубокой тени, сидел он. Джексон. Как призрак, материализовавшийся из ночи. Он обернулся на шорох, и слабая улыбка тронула его губы, такие бледные в полумраке. От этого взгляда, от этой тени улыбки внутри Майлы все перевернулось. Трепет пробежал по коже под его же курткой. Он выглядел уставшим до изнеможения. Темные круги под глазами казались еще глубже, повязка на затылке – белесым пятном в темноте. Он сидел чуть ссутулившись, словно берег больной бок, но в его глазах, поймавших отблеск фонаря, мелькнуло что-то теплое, почти... надежное? Майла поняла, почему они здесь, в самой глуши сада – чтобы не встретить ни мать, вечно хлопочущую и тревожную, ни тем более Рейна. Вид избитого сына мог довести миссис Одри до сердечного приступа.