Майла позволила себе быть втянутой в этот напыщенный жест. Ее улыбка оставалась на месте – легкая, чуть отстраненная. Она пригубила вино, ощущая, как прохладная кислинка растекается по языку, пока его руки на мгновение сомкнулись вокруг ее плеч. Прикосновение было плотным, властным, лишенным искренней теплоты. В нем читалось не дружеское приветствие, а скорее – захват территории, попытка установить контроль. Что ему нужно? – пронеслось в голове. Кузен Кэролин не славился бескорыстным общением.
– Привет, Макс, – отозвалась она, голосом ровным, как поверхность ее вина в бокале. – Да, это я. Скромная обитательница их величественных стен. – Она мягко освободилась от его объятий, сохраняя дистанцию.
Наблюдательность Майлы сегодня была обострена. Максимилиан вел себя как классический ловелас – верткий, назойливый, словно осенний лист, прилипший к влажной подошве, только цеплялся он не за землю, а за каждую встречную юбку. Его намерения просвечивали сквозь напускное обаяние – как через тонкий шелк. Он был открытой книгой, страницы которой исписаны похотью и расчетом. Но зачем ей? Посеять раздор между ней и братьями? Подорвать ее положение в доме? Или просто потешить свое эго, заполучив внимание той, кто обычно находилась в их тени? Без их ореола славы и богатства, взгляды мужчин редко задерживались на ней надолго.
– И как тебе дышится в этом воздухе, пропитанном золотом и властью? – Он наклонился ближе, голос стал интимным, доверительным, как у заговорщика. Его дыхание пахло дорогим коньяком. – Не давит ли величие потолков?
Майла позволила себе фыркнуть – звук легкий, почти игривый. Она приподняла бокал, будто поднимая тост, и ее губы растянулись в улыбке, намеренно двусмысленной, чуть эротичной. Игра началась.
– Поверишь? До сих пор непривычно, – призналась она, понижая голос до конфиденциального шепота, чтобы слова тонули в ритме музыки. – Роскошь – штука коварная. Миссис Одри, знаешь ли, часто повторяет: «Пока звезды светят, нужно купаться в их сиянии по полной!» – Майла намеренно вложила в цитату нотку цинизма. – Они с мужем, кажется, усвоили это правило на отлично. Живут, не отказывая себе ни в чем... – Она сделала паузу, затянувшись вином, затем наклонилась к нему еще ближе, словно делясь страшной тайной. Глаза ее притворно округлились. – Хотя... поговаривают, будто взгляд миссис Одри иногда задерживается на юных атлетах... Ох! – Она прикрыла рот рукой, изображая смущение. – Вино из меня болтушку делает! Прости, забудь! – Ее хихиканье звучало нарочито пьяновато, но в глазах читалась полная осознанность. Интерес в его серых глазах разгорался, как пламя от подброшенных дров.
Он настиг ее за несколько шагов. Голая, влажная от пота рука с железной хваткой впилась в ее запястье, резко развернув к себе. Ее лицо было искажено страданием. Тщательно нанесенный макияж превратился в темные, грязные потеки под глазами, щеки пылали пожаром стыда и невыносимой боли. Больше всего болело внутри – там, где еще теплилась надежда, что их ночь под звездами что-то изменила, что он исправился, что та близость была началом чего-то настоящего. Как же она обманулась! Как глупо верила!
– Отпусти! – ее голос был не криком, а звериным рычанием, полным презрения. – Ты играешь в мерзкие двойные игры! Используешь меня... как запасной вариант? Игрушку на черный день? – Слова рвались наружу, обжигая горло. – Появляешься, когда пьян до скотского состояния, лезешь с поцелуями, с мольбами... а на людях – вот это! – Она кивнула в сторону открытой двери, за которой маячила фигура Кэролин. – Разберись сначала в своем дерьме, Джексон! Пойми, кто ты и чего хочешь! А потом... потом уже приходи мучить меня! – С нечеловеческой силой, рожденной отчаянием и гневом, она вырвала руку. Его пальцы оставили на коже красные полосы. Она не оглядывалась, зашагала прочь, оставляя его стоять посреди роскошного коридора – нагого, растерянного, жалкого.
– Прости! Майла, помоги мне... – его голос, полный подлинной паники и мольбы, догнал ее у лестницы.
– Иди... к черту! – выплюнула она ему в след, уже сбегая вниз.
Ей не хватало воздуха. Грудь сжимали невидимые тиски, каждый вдох давался с хрипом, как будто легкие были наполнены не воздухом, а едким дымом. Фальшь этого места, эти гнусные, самовлюбленные люди – все это давило, душило. Она вырвалась на холодную ночную улицу, и слезы, наконец, хлынули потоком – горячие, соленые, смывающие остатки макияжа и достоинства. Они текли по подбородку, капали на шелк платья. Она шла, не разбирая дороги, подставляя лицо ледяному ветру, который обжигал мокрую кожу. Каждый шаг отдавался болью в сведенных судорогой икроножных мышцах, в сжатом от рыданий горле. Дорога домой казалась бесконечной, но физическое расстояние было ничто по сравнению с пропастью, разверзшейся у нее в груди. Она шла, тяжело дыша сквозь рыдания, согнувшись под грузом предательства, и только холодная пустота маячила впереди.