Столовая особняка Хокинсов дышала сдержанной роскошью. Длинный стол из темного, почти черного полированного дуба отражал блики хрустальной люстры. На его поверхности, покрытой белоснежной скатертью из тончайшего льна, стояли тяжелые столовые приборы с матовым серебряным блеском и фарфоровые тарелки с изысканным кобальтовым узором по краю. В центре, на дубовой подставке, еще дымился глиняный горшок с запеканкой – золотисто-коричневая корочка из картофеля, пропеченная до хруста, скрывала нежнейшие слои томленой говядины в сливочно-грибном соусе, пропитанные ароматом розмарина и тимьяна. Запах был густым, уютным, почти осязаемым. По углам комнаты в высоких хрустальных вазах стояли пышные букеты белых пионов и нежно-розовых ранункулюсов, их свежий, сладковатый аромат тонкой нитью вплетался в мясной дух трапезы.
Миссис Одри, отложив вилку с кусочком нежной говядины, пристально посмотрела на Майлу через стол. Ее взгляд, обычно теплый, сейчас был проницательным.
– Девочка моя, – заговорила она тише, чем играла фоновым шумом большая комната, – что-то ты сегодня... слишком тихая, слишком внутри себя. – Она аккуратно положила столовые приборы крест-накрест на тарелку, серебро тихо звякнуло о фарфор.
Майла почувствовала, как жар приливает к щекам. Она опустила глаза, уставившись на узор на своей тарелке, где остатки сливочного соуса образовывали абстрактные пятна. Врать этой женщине, чья искренняя забота ощущалась в каждом слове, было мучительно стыдно. Но выложить правду – о ночном кошмаре в коттедже, о предательстве Джексона – было немыслимо. Это ранило бы миссис Одри куда сильнее, чем ее саму.
– Голова... немного побаливает, – выдохнула она, заставляя голос звучать ровно, но избегая встречного взгляда. – Наверное, перегуляла вчера. Отлежусь днем, и все пройдет. – Она сделала вид, что поправляет салфетку на коленях, чтобы скрыть дрожь в пальцах.
– Береги себя, моя хорошая, – отозвалась миссис Одри, и в ее голосе зазвучала та самая материнская нежность, которая могла растопить лед. Улыбка тронула ее губы, когда она перевела взгляд на сияющего Рейна, который буквально излучал энергию счастья. – А вот этот солнышко явно нашло свой витамин! – Она лукаво подмигнула сыну. – А ну, сознавайся, по какому такому радостному поводу светишься, как маяк? – Ее тон был игривым, но в глазах горело любопытство. Она будто ждала этого вопроса весь завтрак.
Рейн замер, как мальчишка, пойманный с рукой в конфетной вазе. Его глаза засияли еще ярче.
– Виктория ему сказала "да"! – не выдержала Майла, ее собственный голос прозвучал неожиданно звонко на фоне ее внутренней бури. Она не могла не поделиться его радостью, это был островок света в ее личном море тьмы.
Парень буквально расцвел. Он обнял Майлу за плечи – легко, по-дружески, но с такой теплотой, что она на миг почувствовала защиту.
– Именно так! – подтвердил он, сияя. – Она... мы... любим друг друга. И это все благодаря Майле! – Он повернулся к ней, его взгляд был полон искренней, немой благодарности. – Если бы не она, я бы так и остался слепым щенком, тычащимся носом не туда. Спасибо тебе! – Его объятие стали крепче, ненадолго, но с такой ласковостью, будто он боялся сломать что-то хрупкое.
– Так это же чудесные новости! – воскликнула миссис Одри, хлопнув в ладоши. Ее грудь вздымалась чаще, глаза сияли ярче люстры. – Это нужно отметить! Обязательно! Только надо дату выбрать, чтобы и отец был дома... – Ее мысль уже унеслась вперед, планируя праздник.
– Мама! – Рейн засмеялся, но в его смехе слышалась легкая нотка паники. – Мы только начали встречаться! А ты уже, я вижу по глазам, меня в смокинг облачаешь и под венец ведешь! – Он покачал головой, но улыбка не сходила с его лица.