Выйдя из душа, она натянула чистую одежду, стараясь собраться. Лицо в зеркале казалось чужим – бледным, с темными кругами под глазами, но она заставила губы сложиться в подобие улыбки. Она направилась в столовую, надеясь на глоток чая и тишину.
Но тишины не было. Стоило ей войти в холл перед столовой, как ощутила на себе десятки глаз. Взгляды не просто скользили – они прилипали, цеплялись, оценивали с откровенным любопытством, смешанным с усмешкой. Шепотки вспыхивали, как костры, за ее спиной. Люди отворачивались, пряча ухмылки. Ей стало физически некомфортно, кожа запылала под этим немым, осуждающим вниманием. Что случилось? Что с ней не так? Паника начала сжимать горло.
– Майла!
Вероника материализовалась рядом, как ангел-хранитель. Ее лицо было бледным, глаза – огромными от тревоги. Она схватила Майлу за руку с такой силой, что та вскрикнула, и потащила прочь от толпы, к боковому выходу.
– Вероника, что? Что случилось? Ты как привидение! – вырвалось у Майлы, сердце колотилось где-то в горле.
– Майла, слушай, только не паникуй! – Вероника говорила быстро, сбивчиво, пытаясь успокоить, но сама была на грани. Она стиснула губы, в глазах мелькнула ярость. – Мы... мы уже ищем. Мы найдем тех тварей. Мы заставим их ответить! Видео... его удалят. Заткнем каждую пасть!
– Какое видео? – Майла почувствовала, как земля уходит из-под ног. По позвоночнику пробежали ледяные мурашки. Предчувствие беды, витавшее с утра, обрело ужасные очертания.
– Дорогая... – Вероника перевела дух, ее голос дрогнул. – Кто-то... снял тебя. В душевой. Сегодня. И... разослал. Всем. – Она произнесла это одним духом, не в силах смотреть Майле в глаза. Ее собственная ярость и беспомощность были написаны на лице. Она готова была рвать и метать, защищая подругу.
Майла замерла. Мир сузился до точки. Не удивление, не истерика – ледяное спокойствие окатило ее с головы до ног. Адреналин ударил в виски, заставив сердце бешено колотиться, но разум оставался ясен. Ожидала. Не такого, конечно. Не этой подлости. Но чего-то плохого – да. Она медленно выдохнула.
– Я в порядке, – услышала она свой собственный голос, удивительно ровный, почти бесстрастный. Она закрыла глаза на секунду, собирая силы. Что делать? Бежать? Прятаться?
– Майла! – Рейн ворвался в их уединенный уголок у выхода. Он был бледен как полотно, в руке зажат телефон, экран пылал ярко. Его глаза метались, полные паники и ярости. – Ты... ты видела...?
– Рейн, я в порядке, – повторила она, глядя ему прямо в глаза. Голос не дрогнул. – Просто... я, наверное, домой. Сейчас.
– Мы с тобой! – отрезала Вероника, ее тон не допускал возражений. Рейн лишь кивнул, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. – Прямо сейчас.
Идя к машине Рейна, зажатая между ним и Викторией, Майла чувствовала, как обида и гнев кристаллизуются внутри, твердея, как алмаз. Картина сложилась. Утренние насмешливые взгляды подруг Кэролин. Ее театральное фырканье в раздевалке. Это была месть. Тщательно спланированная, подлая. Убрать конкурентку? Унизить? Затоптать в грязь? Кэролин использовала самое грязное оружие – интимность, превращенную в орудие публичной казни. Вот почему весь колледж смотрел на нее как на изгоя. Она шла, глотая ком в горле, но слез не было. Была только холодная решимость и понимание: война объявлена. И отступать она не намерена.
Часть 39
Особняк Хокинсов встретил их прохладной тишиной, резко контрастирующей с адреналиновым гулким кошмаром колледжа. Роскошный холл с паркетом, отполированным до зеркального блеска, и высокими окнами, сквозь которые лился слепящий послеполуденный свет, казался теперь не убежищем, а слишком просторной клеткой. Вероника и Рейн, как верные щитоносцы, фланкировали Майлу, их присутствие было плотным, почти физическим барьером между ней и миром.
Они устроились в гостиной – Вероника плюхнулась на глубокий диван цвета бордо, Рейн нервно расхаживал у камина, на котором даже летом лежали искусно сложенные поленья. Они включили музыку – что-то бодрое, ритмичное, пытаясь заполнить тягостную тишину. Вероника завела разговор о нелепом новом преподавателе истории, ее голос звучал нарочито громко, с преувеличенным весельем. Рейн подхватил, вспоминая смешной случай на тренировке. Они шутили, перебивали друг друга, смеялись – слишком громко, слишком натянуто. Их энергия, их попытки развеять мрак, витавший над Майлой, были искренними, но... они давили. Каждое слово, каждый искусственный смешок ложились на ее плечи новым грузом, затягивая невидимый узел удушья на горле. Она сидела, скованная, в кресле у окна, кутаясь в плед, который Рейн набросил ей на плечи. Улыбаться в ответ было пыткой. Возразить, попросить оставить ее одну – казалось немыслимым предательством их заботы. Они так старались.