– Вот, Вероника, – голос Майлы прозвучал хрипло, нарушая поток их натужного веселья. Она протянула сверток с платьем – тем самым, в котором чувствовала себя принцессой накануне катастрофы. Теперь оно казалось символом наивности. – Прости... Оно... не постирано. И помялось. – Она не могла смотреть подруге в глаза, чувствуя жгучий стыд – не за мятое платье, а за то унижение, которое теперь с ним ассоциировалось.
Вероника взяла сверток не глядя, ее жест был быстрым, решительным.
– Да брось! – Она махнула рукой, отбрасывая саму возможность извинений. – Его все равно надо было отдавать в химчистку после вечеринки. Роскошь требует жертв! – Ее улыбка была теплой, без тени упрека. Это простое принятие стало каплей тепла в ледяном озере ее стыда.
Майла сидела, сгорбившись, на краю дивана из цвета бордо. Ее пальцы бесцельно скользили по ткани, вырисовывая невидимые узоры – нервный, бессознательный ритуал. Голос, когда она заговорила, прозвучал чужим, приглушенным, едва вырываясь из тисков сдавленного горла:
– Ребята... – Она подняла глаза, сначала на Рейна, сидевшего напротив с весьма глупым выражением лица, затем на Викторию, чье выражение смешивало улыбку и беспокойством. – Вы... вы поможете? Если я попрошу?
– Конечно! – Ответ Рейна рухнул в тишину, как камень в стеклянную поверхность. Твердый, не оставляющий сомнений. Его кулаки лежали на коленях, сжатые до побеления костяшек. Майла попыталась ответить улыбкой – слабым, дрожащим отражением благодарности. Но ее глаза, уставшие, с глубокими тенями, словно потерянные в чужом мире, выдавали истинное состояние – опустошенность на грани срыва. Она тяжело выдохнула, словно сбрасывая невидимый груз.
– Майла, дорогая! – Вероника резко поднялась и опустилась рядом на диван, обвивая ее плечи крепким, защитным жестом. Ее пальцы начали автоматически гладить Майлу по плечу, ритмично, успокаивающе. – Какие глупые вопросы! Мы с тобой! Всегда! – Ее улыбка была искренней, теплой, но для Майлы эта близость, эта бурная забота, стала одновременно и спасательным кругом, и тяжелым грузом.
Тягостные минуты тянулись в гостиной. Разговор то вспыхивал – обрывками фраз о веселых моментах жизни, то затихал. Друзья пытались занять пустоту свой болтовнёй, но она тяготила сильнее камня на шее. Майла чувствовала, как силы покидают ее. Усталость, глубокая, костная, навалилась всей тяжестью. Она больше не могла притворяться, не могла поддерживать видимость спокойствия или хотя бы внимания. Ее взгляд стал стеклянным, блуждающим, плечи бессильно опустились. Друзья заметили это – этот крах, читающийся в каждой черте ее лица, в поникшей спине.
– Тебе нужно отдохнуть, – тихо сказала Вероника, первой поднявшись. Ее движения были резкими, словно она сама сбегала от этой удушливой атмосферы. – Мы завтра постараемся устранить это видео. – Она наклонилась, обняла Майлу быстро, почти по-деловому, и направилась к выходу, держа в руках пакет с платьем. Рейн молча последовал за ней, чтобы проводить, бросив на прощание Майле взгляд, полный немой клятвы и невысказанной тревоги.
Оставшись одна в огромной, внезапно оглушительно тихой гостиной, Майла медленно поднялась. Каждый шаг к лестнице давался с усилием. Завтра. Это слово висело в воздухе, как приговор. Завтра ей предстоит снова ступить в стены "Стефана". Пройти по тем же коридорам, где на нее будут смотреть – не просто косо, а с откровенным любопытством, сожалением, злорадством, похотью. Шептаться за спиной. Указывать пальцами. Как жить с этим? Как играть роль, будто ничего не случилось? Как сделать вид, что порочащее видео – всего лишь пыль, которую можно стряхнуть с плеч? Тяжесть завтрашнего дня давила на плечи, заставляя спину сгибаться еще больше, пока она брела в свою комнату – единственное убежище в мире, внезапно ставшем враждебным.
Тишина комнаты сгущалась, но в этой тишине созрело внезапное, острое прозрение. Оно пронзило усталость, как молния – хрупкая, но неумолимая. Сдаться? Позволить злорадным шепотам и ядовитым взглядам затопить себя? Это путь в бездну. Если не сражаться сейчас, волны презрения и сплетен не отступят – они поглотят без остатка. Мысль о капитуляции вызвала прилив горькой горечи под языком.