Кэролин сделала это специально, чтобы сломать ее!
Но как сражаться? Против Кэролин, чья репутация сияла безупречным фасадом, чье имя было паролем в любые двери? А она... Кто она здесь? Призрак на роскошном пиру. "Серая мышка", терпимая лишь благодаря лучам, отраженным от Рейна и Вероники. Без их света – лишь тень, затерявшаяся в величественных коридорах "Стефана". Ощущение собственной незначительности сдавило горло, холодное и тяжелое.
- Что-нибудь придумаю, – прошептала она в пустой комнате. Голос звучал тише шелеста листьев за окном, но в нем дрожала стальная ниточка – обет самой себе. – А сейчас... в кровать.
Она двинулась к постели, ноги подкашивались от изнеможения. Пальцы вцепились в край мягкого, стеганого одеяла – не просто ткани, а щита. Одним движением она накинула его на себя, укутавшись с ног до головы. Тяжелая ткань легла барьером между ней и миром – миром, который внезапно ощетинился жестокостью и холодом. Под этим импровизированным укрытием, в коконе тепла и темноты, она свернулась клубком. Тело искало забытья, повинуясь инстинкту, пока разум, затуманенный усталостью, цеплялся за обрывки планов в этой заведомо неравной войне.
Стены "Стефана" встретили ее утром теми самыми взглядами — тяжелыми, липкими, предсказанными. Шепотки висели в воздухе густым туманом, скользкие усмешки парней цеплялись за кожу, как репейник. Вероника шла рядом, ее пальцы крепко сжимали локоть Майлы — островок опоры в этом море презрения. Но даже эта защита дрогнула, когда в дальнем конце коридора мелькнула Кэролин. Не приближаясь, лишь стоя у колонны, она наблюдала. Майла физически ощущала на себе ее холодный, оценивающий взгляд — будто слизь, которую хотелось немедленно смыть.
– Держись, моя дорогая, – шептала Вероника, пытаясь вложить в улыбку всю возможную уверенность, но в глубине ее глаз читалась тень страха – страха оказаться на этом месте. – Это просто черная полоса. Рассвет будет. Обязательно.
Майла ответила лишь сдавленным выдохом, шагая в кабинет искусств. За толстой дверью стало легче дышать. Но облегчение длилось недолго. Кабинет заполнялся. Каждый новый ученик нес с собой взгляд – быстрый, оценивающий, двусмысленный. Они впивались в нее, как иголки. Она сидела, стиснув руки под столом, пытаясь раствориться в складках скромного платья. И тогда вошел он.
Джексон. Ее слабость. Источник боли. Он прошел на самую дальнюю парту, но не садился. Его взгляд – тяжелый, неотрывный – буравил ее со спины. Майла невольно обернулась. Ладонь сама потянулась к шее, будто пытаясь стереть незримое прикосновение его горячего дыхания. И их взгляды скрестились. В его глазах – обычно равнодушных или пьяных – горело сейчас что-то новое: возмущение? Досада? Она быстро отвернулась, сердце колотясь о ребра, как птица в клетке.
Лекция стала спасением. Монотонный голос преподавателя, шуршание карандашей – все это создавало иллюзию нормальности. Но иллюзия рухнула с первым звонком. Коридоры снова стали минным полем. Майла шла, прижавшись к Веронике, чувствуя, как учащенное биение сердца отдается глухим стуком в висках. Дыхание сбивалось, в груди стоял ком, мешающий сделать полный вдох.
Столовая встретила гвалтом голосов и запахом подгоревшего масла. Они подсели к Рейну, занятому тарелкой омлета. Майла пыталась втянуться в их легкий разговор, цепляясь за ниточку нормальной жизни, заставляя руки не дрожать, поднося ложку ко рту. На мгновение – всего на мгновение – видео отступило в тень. И в этот миг к их столу подошел он.
– Чего тебе? – Рейн отшвырнул вилку с резким лязгом. Его взгляд был ледяным, голос – напильником по стеклу.
– Отвали, не к тебе. – отрезал Джексон, даже не глядя на брата. Его внимание было приковано к ней.
Тишина упала внезапно. Не только за их столом. Волна молчания покатилась по столовой, гася разговоры. Десятки глаз обратились к ним.
– Давайте не будем… – голос Майлы сорвался в шепот, хриплый и неузнаваемый. Сухость во рту была такой, что язык прилип к нёбу. Она провела им по пересохшим губам. – Что... что ты хотел, Джексон?
Он стоял, чуть склонив голову, руки засунуты в карманы рваных джинсов. Но поза не была расслабленной – мышцы шеи напряжены, скулы резко очерчены.
– Хотел извиниться, – начал он, слова звучали неожиданно четко в гробовой тишине столовой. – За Кэролин. То, что она сделала... это гнило. Аморально. – Он сделал паузу, и его взгляд, наконец, поднялся и встретился с ее. И что-то в этих глазах – не привычная дерзость или похоть, а что-то неуверенное, почти растерянное. – Я... попросил кореша. Взломал ее телефон и телефоны тех... кто распространял. Удалил. Отовсюду, где смог. – Он сглотнул, избегая ее взгляда. – Но... видели уже многие. Поэтому... больше ничем не могу помочь. – Он замолчал, словно выдохнув что-то тяжелое. Его взгляд снова нашел ее. – Держись. Извини. Я... пошел.