Он развернулся и зашагал прочь, оставив за собой взрыв шепота. Но Майла его почти не слышала. Его слова – грубые, неуклюжие, но искренние – падали на ее израненную душу, как прохладная вода на ожог. В них была неловкая поддержка, и она успокаивала сильнее любых разумных доводов. Будто в самой его попытке извиниться заключалась какая-то странная магия.
– Он... – Рейн выдохнул, глядя вслед брату с немым изумлением. – Извинился. Впервые в жизни, кажется. – Он покачал головой, коротко, скептически хмыкнул, словно пытаясь сбить оцепенение. – Для него такие слова... чужды. Как инопланетный язык. – И он снова взялся за остывающий омлет, делая вид, что в мире ничего экстраординарного не произошло. Но напряжение за столом висело еще долго, смешавшееся с непониманием и легкой тенью надежды.
Часть 40
Неделя в стенах «Стефана» тянулась для Майлы бесконечной чередой унижений. Каждый день был испытанием на прочность, каждый коридор – минным полем. Взгляды, тяжелые и липкие, как смола, обволакивали ее со всех сторон. Даже тщетная попытка Джексона вырвать корни скандала – удаление видео – не принесла облегчения. Пикантная запись из душевой прочно вросла в память колледжа, став неистребимым мифом. А Кэролин, холодная и расчетливая, лишь усерднее подливала масла в тлеющий костер. Она не просто злословила – она курировала позор Майлы, шепчась на переходах, бросая многозначительные реплики в столовой, словно напоминая всем: «Не забыли? Посмотрите на нее. Она – та самая». Ее усилия превратили скандал в фоновый шум, вечно витающий вокруг Майлы.
Учеба шла своим чередом, но даже рутинные занятия превращались в пытку. Особенно физкультура. После изнурительных упражнений Майла больше не решалась заходить в общую душевую – ловушку, где ее когда-то подстерегла чужая камера. Теперь она лишь переодевалась в сухую одежду, стараясь стереть с кожи липкий след пота салфеткой, ощущая при этом жгучую нечистоту. И даже это скромное стремление к чистоте стало мишенью. Однажды, когда она, чуть запыхавшаяся, спешила на следующий урок, мимо нее с громким смехом прошла одна из вечных спутниц Кэролин, нарочито втянув воздух носом и громко бросив подруге:
— Фу, Габби, чуешь? Какая едкая вонь!
Смешки, как рой ос, поднялись вокруг. Майла стиснула зубы до боли, чувствуя, как жар стыда заливает шею и уши. Она держалась. Не опустила глаз, не сгорбилась, лишь ускорила шаг, впиваясь ногтями в ладони так, что на коже остались полумесяцы. Желание развернуться и вцепиться в наглую морду Кэролин клокотало внутри, горячее и яростное, но она гнала его вглубь, пряча за каменной маской безразличия. Держись. Не дай им этого удовольствия.
Джексон… Он был постоянной, тревожной тенью на периферии ее мира. Он держался на расстоянии, но его взгляд – темный, неотрывный – прожигал ее насквозь, где бы она ни находилась: в столовой, на лекции, в библиотеке. Он передвигался неспешно, осторожно, явно еще не оправившись от падения с мотоцикла. Ребра – дело серьезное. Мотоцикл исчез из его жизни, и даже обычная ходьба, казалось, давалась ему с трудом; он чуть сгибался, рука инстинктивно прижималась к боку при резком движении или толчке. В последние дни в его обычно дерзких или пьяных глазах читалось что-то новое – растерянность. Он делал робкие попытки сократить дистанцию: появлялся внезапно в конце коридора, замирал у двери аудитории, когда она выходила, его рот будто пытался сформировать слова… Но стоило Майле метнуть в него взгляд или просто повернуться в его сторону, как он растворялся так же внезапно, как и появлялся, не проронив ни звука. Это молчание, эта немота были хуже любых упреков. Оно кричало: «Ты сама виновата. Ты нарушила. Ты – лишняя». И именно это молчаливое обвинение Кэролин использовала как таран, методично превращая Майлу в изгоя, в «серую мышку», чье место – в тени и забвении.
Вероника была ее якорем, ее щитом. Она неотлучно держала Майлу под руку на переменах, в столовой, по дороге к аудиториям, пытаясь своими шутками, рассказами, самой своей солнечной уверенностью разорвать кольцо враждебных взглядов. Ее присутствие было островком спасения, но оно не могло быть вездесущим. На лекциях, в мастерских, в переполненных холлах Майла оставалась одна наедине с этим морем чужих глаз, шепота, усмешек. Лишь к концу изматывающей недели, когда пятничный звонок прозвучал как гимн освобождения, Майла смогла позволить себе глубокий, дрожащий вдох. Впереди были выходные – короткая передышка в роскошном, но все чаще кажущемся чужим, особняке Хокинсов. Передышка перед новым раундом борьбы, где ее главным оружием пока оставалось лишь ледяное терпение. Но как долго она сможет терпеть?