В стенах особняка Хокинсов дышалось чуть легче. Не то чтобы боль утихла или стыд испарился – скорее, Майла начала принимать тяжелую правду своего положения. Уныние, как она с горечью осознала, было бесплодной почвой. Ничто не изменится от того, что она будет сжиматься под грузом взглядов. Их не избежать, как не избежать самого воздуха в «Стефане». Приходилось учиться дышать этим отравленным воздухом, сохраняя внешнее спокойствие, даже когда внутри все сжималось в ледяной ком. Тяжесть оставалась, но теперь она несла ее иначе – с горьким, выстраданным достоинством.
Поздним вечером, когда тишина особняка стала густой и бархатистой, Майла спустилась в гостиную. Тяга к теплому чаю и минуте одиночества привела ее на кухню. В слабом свете ночника она наливала воду, когда в дверном проеме мелькнула тень. Миссис Одри, в струящемся домашнем халате, остановилась, ее лицо озарила теплая, чуть загадочная улыбка. Взгляд ее скользнул по девушке, острый и добрый, задержавшись на мгновение на фотографии, прикрепленной магнитом к холодильнику – той самой, из парка, где они все смеялись под ярким солнцем, еще до всех бурь. Женщина давно уловила в Майле отстраненность, ту самую внутреннюю струну, что была натянута до предела последние недели. Но ее мудрость проявлялась в ненавязчивости – она не лезла с расспросами, не пыталась разбить лед насильно. Это молчаливое уважение к чужой боли вызывало у Майлы глухую, горячую благодарность.
— Ой-ой, — тихо рассмеялась миссис Одри, ее глаза лукаво округлились в полумраке. — Ночной мародер у холодильника засветился? Или тоже поддалась чару лунного чаепития? — Ее смешок был легким, ненавязчивым, как шелест шелка.
— Что-то… не спится, — призналась Майла, опуская взгляд на кружку, чувствуя привычный румянец смущения. Ночные вылазки за едой были ее маленьким, тщательно скрываемым секретом. — Чай… помогает. — Она сделала глоток, ощущая, как тепло растекается по телу. Взгляд ее невольно потянулся к огромному окну, за которым угадывались очертания ночного сада. — Может… пройтись? — вырвалось вдруг, неожиданно для нее самой. — По саду. Воздух свежий…
— Обязательно, дорогая! – подбодрила женщина и скрылась на лестнице.
Допив чай одним долгим глотком, Майла поднялась в спальню. На вешалке у двери, брошенная небрежно, висела его кожанка. Первая попавшаяся под руку куртка. Ее пальцы сжали холодную, жесткую кожу. И тут же, как удар, в ноздри ворвался знакомый, едкий запах – смесь табака, бензина, дорогого одеколона и чего-то неуловимо его. Сердце предательски и болезненно сжалось, будто кто-то с силой сдавил грудь. Она все еще не вернула ее. Он же, казалось, и не помнил о ней, оставляя куртку у нее под самыми нелепыми предлогами – то «забывал», то «некогда было зайти», то «пусть повисит». Грустная, кривая улыбка тронула ее губы, когда она накинула кожанку и вышла в объятия ночи. Она не стала беспокоить Рейна, желая отдаться одиночеству и тихой прогулке.
Сад особняка преображался в темноте. Легкие шаровые фонари, вмурованные в землю по периметру дорожек, отбрасывали на влажную траву призрачные круги света, создавая таинственный лабиринт теней. Воздух был прохладным, тяжелым от ароматов ночных цветов – таинственных и пьянящих. Майла шла не спеша, вдыхая эту свежесть, пытаясь растворить в ней ком в горле. Вдруг из темноты кустов выпорхнула тень и радостно бросилась к ее ногам. Первый инстинктивный страх сменился теплой волной облегчения – это был Чак, вечный спутник Джексона, его лохматый и преданный страж. Пес вильнул хвостом, тычась мокрым носом в ее ладонь, и пошел рядом, словно почуяв ее сумрачное настроение. Он шел в ногу, его теплое, мохнатое плечо иногда касалось ее ноги, а умные собачьи глаза в свете фонарей казались полными немого понимания. Майла машинально протянула руку, почесывая Чака за ухом, и благодарность к этому немому сочувствию наполнила ее теплом. Пес блаженно зажмурился, тяжело вздохнул, высунув язык, и его довольное сопение было единственным звуком, нарушающим волшебную тишину сада.
Они шли так некоторое время, Майла погруженная в свои мысли, Чак – в простое собачье счастье от прогулки и ласки. Дорожка вилась меж кустов сирени, уже отцветшей, но все еще хранящей сладкий след, и розария, где белые цветы светились в темноте, как призраки. И вот, в самом конце аллеи, у старой каменной скамьи, почти слившейся с тенью огромного дуба, она различила другую тень. Неподвижную, сгорбленную. Форма, очертания плеч, наклон головы – все было до мучительного знакомо. Джексон.