Майла замерла на месте. Чак насторожил уши, тихо заворчав, но не бросился вперед. Она знала – он заметил ее гораздо раньше, чем она его. Его молчание, его неподвижность были красноречивее любых слов. Сердце ее бешено заколотилось, но ноги, будто помимо воли, понесли ее вперед по влажной дорожке. Она шла к нему медленно, беззвучно, кожанка Джексона тяжело лежала на ее плечах, его запах обволакивал, смешиваясь с ароматом ночных цветов в душный, невыносимый коктейль. Она подходила, зная, что отступать уже поздно.
Майла остановилась в шаге от скамьи. Тишина, висевшая между ними, была густой, тягучей, как сироп из невысказанных обид и вопросов. Она не просто молчала – она кричала. Кричала о предательстве в гардеробной, о циничном использовании Максимилиана, о публичном позоре видео. Кричала о его внезапном поцелуе в лоб, о неуклюжем «Держись», о его вечном исчезновении. Кричала о боли, которая все еще рваным осколком сидела у нее в груди.
Он не обернулся. Его спина, чуть сгорбленная, напряженная под тонкой темной футболкой, была обращена к ней. Руки висели между колен, пальцы сцеплены в белесый от напряжения узел. Даже затылок выдавал его состояние – мышцы шеи резко очерчены, короткие темные волосы слегка взъерошены, будто он не раз проводил по ним рукой.
Майла медленно, словно боясь спугнуть хрупкое перемирие молчания, опустилась на холодный камень скамьи. Не рядом. На самый дальний ее край. Достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от него тепло и едва уловимый запах бензина, смешанный с ночной сыростью. Достаточно далеко, чтобы между ними оставалась пропасть.
Чак, верный страж, устроился у ее ног, положив тяжелую голову на лапы. Его умные глаза, отражавшие блики далеких фонарей, тревожно метались между ними. Он чувствовал бурю под спокойной гладью.
Минуты текли, отмеряемые только мерным дыханием Чака и далеким шелестом листьев в кроне дуба. Воздух был наполнен ароматом ночных цветов – белых, призрачных роз и чего-то сладковато-пряного, что цвело в темных уголках сада. Но Майла почти не чувствовала их. Весь ее мир сузился до этого немого человека рядом и до тяжести его кожанки на ее плечах. Каждый шорох ткани при вдохе, каждый намек на его запах, пробивавшийся сквозь запахи сада, был уколом. Куртка лежала на ней как доспехи, но доспехи врага, невыносимо знакомые.
Она не смотрела на него. Глаза ее были прикованы к темным очертаниям кустов сирени напротив. Но она видела его боковым зрением. Видела, как его сжатые кулаки слегка дрожали. Видела, как его челюсть напряглась, когда он сглотнул – громкий, резкий звук в тишине. Видела тень глубокой усталости под его глазами, еще более выраженную в полумраке.
Кто ты, Джексон Хокинс? Мучитель? Жертва собственных демонов? Или… что-то еще? – задавалась она вопросом к себе, боясь спросить у него.
Он пошевелился. Резко, как будто сбрасывая оцепенение. Его плечи распрямились, спина выпрямилась с усилием, будто через боль. Он повернул голову. Не до конца. Только настолько, чтобы она могла видеть его профиль в темноте – резкую линию скулы, тень ресниц, жестко сжатые губы. Его взгляд, темный и невероятно интенсивный, упал на нее. Не на лицо. На его кожанку, которую она носила. На то, как его вещь облегает ее плечи, как его запах смешался с ее.
Этот взгляд говорил больше слов. В нем читалось потрясение, какая-то дикая смесь горечи и… признания? Собственности? Сожаления? Он не отводил глаз от куртки, будто видел в ней символ всего, что их связывало и разрывало одновременно. Его дыхание стало чуть громче, прерывистее.
Майла почувствовала, как под этим взглядом кожа под курткой горит. Ее пальцы инстинктивно сжали край скамьи, холод камня проник сквозь тонкую ткань ее одежды. Она хотела сорвать кожанку, швырнуть ее ему в лицо, закричать: «Забери свою вонючую тряпку!». Хотела встать и уйти, оставив его гнить в его молчании. Но ее тело не слушалось. Она сидела, завороженная этой немой пыткой, этой тишиной, которая говорила за них обоих целые тома боли, гнева, непонимания и какой-то извращенной, неистребимой связи. Чак тихо заскулил, тычась носом в ее ногу, словно чувствуя, как напряглось все ее существо.
Тишина висела между ними, живая и ранимая, готовая взорваться от первого же неверного вздоха, первого же слова. Но слова все не приходили. Только взгляды, тяжелые как свинец, и гул невысказанного прошлого, громче любого ночного ветра.
— Я… наверное, пойду… — Голос его сорвался, хриплый, разодранный о невидимые шипы. Он проглотил ком, вставший в горле так плотно, что каждое слово давалось с усилием. Взгляд его метнулся к ней – быстрый, жадный, как у тонущего, ищущего соломинку. В темных глазах, обычно таких дерзких или пустых, теперь плескалось что-то другое – глухое, тонущее сожаление. Он ждал. Ждал хоть слова. Звука. Знака, что мост еще не рухнул окончательно.
— Да… — Выдохнула она, звук был едва слышен, шелестом сухого листа по камню. Но он уловил. Уловил этот тихий приговор. Губы его исказила гримаса – горькая, обреченная. Он поднялся со скамьи медленно, будто тело его внезапно пронзило болью. Каждое движение говорило о боли – и не только в сломанных ребрах.
Майла сжала пальцы так, что ногти впились в ладонь. Нет! – кричало внутри все ее существо. Не уходи! Глупое, предательское сердце рвалось к нему, вспоминая то редкое чувство полноты, что дарил только он, даже сквозь боль. Вспоминая, как в его присутствии в животе трепетали те самые безумные бабочки, которых она так боялась и так жаждала. Но сейчас… сейчас на сердце лежал холодный, тяжелый камень. Камень его предательства, его молчания, его невозможности быть настоящим. Сказать «да» было равносильно удару ножом по собственной надежде, но и удержать его ложью она не могла.
Он развернулся и шагнул в густую тень, окутывавшую аллею. Неспешно, почти призрачно, растворяясь в темноте меж вековых деревьев, как будто ночь принимала его обратно – своего мятежного, потерянного сына. Майла не шевельнулась. Сидела, окаменевшая, на холодном камне. Пальцы ее, будто помня о долге утешения, машинально водили по теплой, шелковистой шерсти за ухом Чака. Пес тихо поскулил, тычась носом в ее колено, чувствуя, как дрожь – мелкая, неконтролируемая – пробежала по ее телу. И тогда пришло. То, что сдерживалось неделями стыда, боли, ярости и этой проклятой, неистребимой нежности. Горячая, обжигающая волна подкатила к горлу. Первая слеза сорвалась с ресниц – тяжелая, раскаленная капля соли – и медленно, неумолимо скатилась по щеке, оставляя за собой огненный след. Она не всхлипнула. Не зарыдала. Просто сидела, ощущая, как эта соленая горечь прожигает кожу, единственная видимая трещина в ее ледяной броне отчаяния. Чак прижался сильнее, его теплое дыхание – единственная нить, связывающая ее с этим внезапно осиротевшим ночным миром.