— Цыц, ты моя перепелочка! – Голос бабушки вдруг окреп, зазвенел стальной нотой. – Да чтоб они все провалились, эти... черви подколодные! Ты – чистая! Ты – светлая! А они... грязь свою душенную на чистую воду выплеснули! Не ихняя вина, что ты красивая да умная, а они – уроды внутри! Голову выше, Майлушка! Плечи расправь! Смотри им прямо в глаза! Стыдно должно быть им, а не тебе! Ты слышишь меня? Им!
Каждое слово било, как молот по наковальне, выбивая искры стыда, ковыряя занозу боли. Бабушка говорила долго – о женской силе, о том, что это пройдет, о том, что светлое будущее не украли, оно просто ждет за поворотом, чуть затянутое дымкой. Она поднимала дух внучки не жалостью, а яростной верой в нее, в ее право на счастье и достоинство. Когда разговор закончился, Майла сидела, прижав телефон к груди, а по щекам текли тихие слезы – но уже не горькие, а очищающие. На губах дрожала слабая, но настоящая улыбка. Упивалась она не просто поддержкой – а ощущением нерушимого тыла, безусловной любви, которая дарила не просто надежду, а твердую почву под ногами посреди трясины позора.
Стало легче. Дышалось свободнее. Камень на сердце не исчез, но треснул, пропуская лучик того самого "светлого будущего". Но... Легкость не означала слепоту. И уж точно не означала готовности бежать за Джексоном Хокинсом, вымаливая крохи внимания. Горечь, острая и едкая, все еще отравляла душу при мысли о нем. Он изменил. Не клятве (ее и не было), а тому хрупкому, немому доверию, что возникло между ними в редкие моменты подлинности. Он изменил себе в ней – тому образу, который возникал, когда он был пьян до откровенности или вдруг сбрасывал маску цинизма. Он подошел слишком близко – к ее душе, к ее телу, к самым уязвимым струнам – а потом так же легко шагнул в объятия Кэролин, словно ничего не значило. Возможно, он и чувствовал себя "свободным". Ведь они не произнесли вслух никаких обязательств, не очертили границ. Но эта "свобода" для Майлы пахла предательством той самой, едва зародившейся, невысказанной близости, которая для нее значила куда больше, чем любая формальная клятва. И прощать это она не собиралась. Бабушкина мудрость о "слепых котятах" была принята, но не как индульгенция ему. Скорее, как напоминание: ее путь, ее достоинство и ее светлое будущее – не должны зависеть от того, найдет ли этот "котенок" когда-нибудь свои глаза.
Но ей хотелось, чтобы котенок обрел зрения!
Понедельник. Щит из Вероники по-прежнему был рядом, но Майла ощущала его иначе. После бабушкиных слов, звонких, как колокол, в груди поселилась новая, тихая твердыня. Она не могла перевернуть грязное белье сплетников, не запачкав рук – эта мысль отныне казалась не поражением, а мудрым сбережением сил. Пусть шепчутся, пусть показывают пальцами. Ее чистота – внутри, и это их яд, а не ее вина. Но одно она знала наверняка: урок Кэролин будет преподан. Не сейчас. Не в этой грязи. Но рано или поздно – с холодной точностью и безупречной чистотой.
Уроки текли размеренно, как вода по знакомому руслу. Пара по искусству – погружение в мир линий и теней, где реальность отступала перед творчеством. Лекция по литературе – дебри символов, где Майла ловила себя на мысли, что метафоры боли и предательства звучат теперь слишком знакомо. Она конспектировала ровно, задавала вопросы четко, и если взгляды цеплялись – она встречала их спокойным, непробиваемым взглядом, как учила бабушка. "Смотри им прямо в глаза!" Звон колокольчика на большой перерыв прозвучал почти освобождением.
Они шли по широкому коридору к столовой, Вероника щебетала о новой выставке, когда впереди – у развилки к спортивному крылу – гул толпы перерос в грохочущий вал. Словно пчелиный рой, взбудораженный дымом, студенты сбились в плотное кольцо, перекрывая проход. Крики, свист, одобрительные выкрики – все слилось в гам, где отдельные слова тонули.
– Джексон, ты чертов кретин! – Голос Рейна, сорванный от ярости, прорезал гам, как нож. Девушки, протиснувшись сквозь первые ряды, замерли. Рейн стоял лицом к лицу с братом, его обычно добродушное лицо искажено гневом. Шея напряжена, жилы пульсировали. Он весь был – сжатая пружина, готовая сорваться. – Хватит доказывать миру свою никчемную крутость! Им плевать! Плевать на тебя! – Он тыкал пальцем в грудь Джексону, который стоял, чуть отклонившись назад, с привычной, вызывающе-равнодушной маской, но в глазах – опасный, пьянящий блеск. – Они тут из-за денег папы! А той, которой на отцовские миллионы наплевать, ты постоянно, систематически делаешь больно! Выбирая вот таких... – Рейн яростно махнул рукой в сторону, где, как Майла вдруг заметила, стояла Кэролин, – ...очередных проходных!