Он отложил вилку, еда стояла комом в горле. Взгляд его был прикован к крошащемуся хлебу на тарелке, словно там были написаны ответы.
— Вероника... прости, что ты... увидела это, — голос его прозвучал глухо, сдавленно. Он не смотрел на подругу, стыдясь своей ярости, своего срыва. — И ты, Майла... прости. Не знаю, что на меня нашло... — Он провел рукой по лицу, ощущая под пальцами ссадину на скуле – подарок брата. — Он... Он же как порох. Искра – и взрыв. Любая провокация... Кэролин... мое слово... — Рейн сглотнул, с трудом подбирая выражения. — Глупый, чертов... болван. Прав отец был... когда говорил, что ему не место... — Последние слова сорвались шепотом, полным горечи и усталого признания.
— Рейн, хватит! — Майла вскинула голову. Голос ее прозвучал негромко, но с такой убийственной усталостью, что он вздрогнул. Ее глаза, обычно такие живые, сейчас были огромными, глубокими и... поникшими. Как будто выцвели от постоянного напряжения. — Вы — братья. — Она подчеркнула слово, вкладывая в него весь вес крови и общего прошлого. — Не важно, что было между вами раньше, что есть сейчас. Вы — семья. — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде читалось не упрека, а глубочайшее измождение. — Миссис Одри... она же светится, когда может рассказать что-то о обоих сыновьях! Мистер Паклин... Да, он суров, он не умеет по-другому, но он любит своего сына! Просто... — Она понизила голос до доверительного шепота, уставший и хрипловатый. — Просто у Джексона такой... скверный характер. Он как... котенок, который ослеп. Шипит, кусается, потому что боится, не видит пути. А ты... ты мог бы быть его глазами. Помочь ему пройти этот темный коридор... — Голос ее сорвался. Она была измотана до предела. Эти бесконечные сколки, эта война между братьями, которую она наблюдала со стороны, ловила осколки... Она устала. Да, он резанул ее по сердце своим предательством с Кэролин. Да, она не желала ему зла, но и не рвалась протягивать руку. Хотя... кому она врет? Горечь предательства не смогла до конца убить что-то теплое и трепетное внутри. Надежда – глупая, упрямая – все еще теплилась в самом укромном уголке сердца, как слабый огонек в бурю. Дорог. Проклятое слово. Он ей все еще был дорог.
Рейн замер. Он смотрел не на нее, а куда-то внутрь себя, будто ее слова, усталые и полные боли, наконец пробили броню его гнева. Когда он заговорил, голос его был тише шелеста листьев за окном, потускневший, лишенный привычной энергии:
— Ты... права. — Он все еще не поднимал глаз от тарелки, где омлет остывал недоеденным. — С ним... дружат. Из-за денег отца. Из-за связей. Из-за фамилии. А он... он верит. Или делает вид, что верит. — Он сглотнул, скулы резко обозначились под кожей. — А Кэролин... она это знает. Она мастер вить из этих нитей крепкие веревки. Манипулировать им... как куклой. А он... — Рейн резко, почти с отчаянием, покачал головой. — Он покупается. Каждый раз. Смотрит ей в рот, как ослепший котенок... который не видит, что его ведут к обрыву. — Он замолчал, и в тишине за их столом отчетливо слышалось лишь тяжелое дыхание Рейна и далекий гул столовой. Признание было горьким и беспомощным. Он видел ловушку, но не знал, как вытащить из нее того самого "ослепшего котенка", который только что пытался его избить.
Часть 42
Часть 43
Надоедливые лучи солнца, пробиваясь сквозь щели в шторах, настойчиво вытаскивали Майлу из мутных вод забытья. Она нежилась в теплых складках одеяла, отчаянно цепляясь за остатки сна – последнее убежище от мира, где ее мечты и планы рассыпались в прах. Воспоминания о вчерашнем вечере вихрем пронеслись в сознании: фальшивый блеск вечеринки, гул толпы, оглушительный удар новости, пустота в глазах Джексона... И Берт, с его натужным весельем и болтовней, от которой хотелось закричать. Шампанское не расслабило – оно лишь добавило тяжелой, свинцовой дурноты и гулкую боль в висках. Сон был единственным спасением, черной дырой, поглотившей хоть на время всю эту невыносимую тягость бытия.
Она уставилась в потолок, следила за причудливыми тенями от пылинок в солнечном луче, когда снизу донеслись голоса. Не просто приглушенный гул, а резкие, высекающие искры интонации. Женский голос – слишком звонкий, слишком уверенный. Мужской – глухой, отрывистый. Майла нахмурилась, предчувствие ледяной змейкой скользнуло по спине. Дверь распахнулась без стука.