Идиллию, хрупкую и натянутую, разорвал в клочья ядовитый, знакомый цокот каблуков. Кэролин надвигалась по коридору, как миниатюрный ураган, ее лицо искажено маской бешенства. Взгляд, полный чистой, неразбавленной ненависти, прожёг Майлу насквозь. Та инстинктивно сделала шаг назад, желая ретироваться, но было поздно.
— Ты что тут забыла, подстилка? — шипела Кэролин, ее голос взвизгивал, привлекая внимание. — Он скоро отец моего ребенка, а ты как клещ, вечно тянёшься к нему, пытаясь увести в свою дешёвую сторонку!
Стены коридора буквально впитали эти слова, и тут же сформировалось живое, жаждущее зрелища кольцо зевак.
— Ты совсем спятила? Меня твоя липкая сказка не интересует! — фыркнула Майла, закатывая глаза с показным презрением. Она чувствовала, как старая рана сплетен трещит по швам, и адреналин горькой волной ударил в голову. — Ты в своем вымышленном мире одна, придурошная.
— Ему с тобой говорить не о чем, мышь, — проскрежетала Кэролин сквозь зубы и вцепилась ей в плечо, резко дёрнув на себя. Боль, острая и унизительная, пронзила мышцы, вынудив Майлу издать сдавленный стон.
Рука Майлы рефлекторно взметнулась, чтобы оттолкнуть ее, но разум остановил ее на полпути. Падение, крик, обвинение в нападении на беременную – идеальный спектакль, в котором ей отвели роль монстра. Вместо этого она с силой сбросила с себя цепкую хватку, ее собственный взгляд вспыхнул холодным, опасным огнем.
— Тронешь меня еще раз – вырву эту ядовитую гриву с корнем, и последствия меня не остановят, — ее голос прозвучал низко, звеняще-спокойно и оттого в десять раз страшнее крика. Она сама внутренне содрогнулась от этой новой, чужой ярости, вырвавшейся наружу.
— Как ты смеешь! — взвизгнула Кэролин, будто ее и правда ударили.
— Заткнитесь!
Голос Джексона грянул, как выстрел, взрывной и металлический, заставив содрогнуться и стены, и зевак. Он не повышал голос – он обрушил на них всю тяжесть своего молчаливого отчаяния. Девушки замерли, будто вкопанные, истеричный вихрь Кэролин сорвался на фальцет. Майла, сжав кулаки, еще раз метнула в соперницу взгляд, полный ледяного презрения, затем гордо вскинула подбородок и, не удостоив больше никого взглядом, зашагала прочь, разрывая любопытствующее кольцо студентов. Ее уход был не бегством, а триумфальным отступлением с поля боя, которое она не выбирала, но не собиралась проигрывать.
Где-то глубоко внутри нее бушевала настоящая буря. Сердце яростно колотилось о ребра, а в висках стучал навязчивый, гневный ритм. Дикое, почти животное желание вцепиться в эту идеальную, слащавую маску и разорвать ее в клочья росло с каждой секундой, наполняя ее странной, опьяняющей силой. Майла с удивлением ловила себя на мысли, что эта внезапная, мимолетная агрессия приносит ей необъяснимое облегчение. Словно вся накопленная боль, унижение и раздражение находили наконец выход, вырываясь наружу раскаленной лавой, и после их извержения внутри воцарялось пустое, но чистое спокойствие.
Она не узнавала себя в эти мгновения, эта яростная, острая на язык версия ее самой была чуждой и пугающей, но в то же время невероятно притягательной. Раньше она никогда не позволяла себе подобного, считая грубость уделом слабых. Но стены «Стефана» с их удушающей атмосферой сплетен и вечным ожиданием скандала диктовали новые правила. Здесь чтобы выжить, приходилось показывать клыки.
Последние недели были напряженными и изматывающими. Каждая новость о беременности Кэролин, о ее «счастье» отдавалась в душе Майлы тупой, ноющей болью, будто кто-то поворачивал нож в незажившей ране. Она любила детей, мечтала о своей семье, и эта мысль резала по живому, заставляя сжиматься от горькой несправедливости. Но после того разговора с миссис Одри, после ее немого одобрения и материнской тревоги, в Майле будто открылось второе дыхание. Появилась хрупкая, но упрямая надежда, что бороться – не бессмысленно. Ведь именно любовь – та самая, настоящая, жертвенная – и была самой ценной силой. Она видела, как миссис Одри светится, говоря о сыновьях, и как ее взгляд гаснет от беспомощности, глядя на Джексона. А в глазах Кэролин Майла не видела ничего, кроме холодного расчета и ненасытного аппетита. Та была как прожорливая птица: схватит лакомый кусок – и в сторону, но будет возвращаться снова и снова, чтобы отщипнуть еще, пока не опустошит всю тарелку. И это неминуемо случится, стоит ей лишь разинуть рот пошире и проболтаться о том, что творится в семье за закрытыми дверьми. А мистер Паклен, этот непреклонный страж репутации, топивший за идеальную фамильную картинку, не простит такого. Все они были заложниками этого идеала, вынужденными играть роли в чужом спектакле.
Майла неспешно брела по коридору на первый урок, ее мысли беспорядочно метались, пытаясь найти выход из лабиринта собственных противоречий. Сердце сжималось от щемящей боли и чувства вины. Разве может быть что-то хуже, чем желание отнять у еще не родившегося ребенка отца? Эта мысль казалась ей чудовищной. Но внутри жило другое чувство – тихое, но настойчивое, шепчущее, что бояться не стоит. Что-то подсказывало, что настоящая семья строится не на обмане и манипуляциях, а на чем-то большем.
— Майла, ты где летаешь, в облаках? — раздался вдруг мягкий, знакомый голос, и теплые руки Вероники обвили ее плечи, нежно, но настойчиво увлекая за собой в кабинет. — Прекращай витать, пора включать голову!
И правда, предстоящие уроки на несколько часов стали спасительным якорем, заставившим отложить в сторону терзающие душу вопросы и погрузиться в строгий мир формул и правил, где все подчинялось логике, а не хаосу чувств.
Оглушительный гул большой перемены заполнил коридоры, выплеснув в них радостно-возбужденную толпу студентов. Настал час передышки – можно было на время забыть о формулах и параграфах, укрывшись в шумном царстве столовой или же спастись от внутреннего гама на прохладной осенней улице. Майла, прижимаясь к Веронике, пробивалась сквозь живой, галдящий поток к заветным дверям, откуда веяло аппетитными запахами выпечки и доносился непрерывный звон посуды.
— Вы там словно две разъяренные фурии сошлись, — бурчала себе под нос Вероника, лукаво поглядывая на подругу. — От Кэролин, конечно, всего можно ожидать – она живёт, чтобы на нее обращали внимание. Но чтобы ты начала огрызаться... Это, считай, высший пилотаж и повод для гордости! — В ее голосе слышалась неподдельная радость – она буквально светилась от того, что ее застенчивая подруга понемногу превращалась в уверенную в себе птаху, готовую дать сдачи.
— Она сама лезет на рожон, каждый раз, — вздохнула Майла, с горечью осознавая, что ни одна их встреча еще не обошлась без искр. — Даже в особняке Хокинсов, при всех, мы чуть не вцепились друг другу в волосы. Пришлось ретироваться, оставив после себя тяжелый осадок и море невысказанного.
Отыскав свободный столик у окна, девушки устроились за ним, и буквально через мгновение к ним подсели Рейн с Бертом. Парни что-то оживленно обсуждали, но, устроившись, их взгляды почти синхронно устремились на Майлу – испытующие, полные немого вопроса.
— Ну что вы уставились, словно на диковинную зверушку? — фыркнула она, прекрасно понимая причину этого пристального внимания. — Со мной все в полном порядке. Просто обменялись парой любезностей, как обычно.
— Мда... Уже входит в привычку, — саркастически хмыкнул Берт, и по его слегка презрительной гримасе было ясно, что он не одобряет эти показательные разборки, не видя в них ни смысла, ни логики.
— И как ты вообще держишься? — мягко, с искренней заботой в голосе спросил Рейн, его взгляд скользнул по обеим девушкам, но задержался на Майле, выдавая всю глубину его переживаний.
— Если не считать, что мне сегодня впервые в жизни захотелось на полном серьезе вырвать у кого-то приличный клок волос, а я героически сдержалась – то все просто прекрасно! — провозгласила она с преувеличенно-радостной улыбкой, громко потягивая сок через трубочку, пытаясь скрыть за бравадой тень усталости.
— Только и разговоров что о вашей эпичной стычке и о предстоящем в выходные дне рождения Кэролин, — устало констатировала Вероника, закрывая глаза и потирая переносицу, будто пытаясь стереть и эту новость, и всю накопившуюся усталость от бесконечных драм.
Компания принялась за еду под нескончаемый гул толпы – смех, возгласы, звон ложек о тарелки, грохот подносов. Воздух был наэлектризован ожиданием грядущего праздника. Но Майлу веселье окружающих волновало мало. Ее мысли были далеко – они кружились вокруг Джексона, который в последние дни ходил поникший, словно под тяжелым невидимым грузом, не выпуская из рук телефон и уставившись в экран своим нахмуренным, потухшим взглядом человека, до смерти уставшего ото всего.